Whatever Next?: Lessons from an Unexpected Life. Часть 2.

Секс до брака был немыслимым для девушки моего происхождения, а развод — позорным признанием неудачи. Как дочь графа Лестера, я полностью приняла эти убеждения.

Как и многие другие дебютантки 1950-х годов, от меня ожидали, что я быстро найду то, что мои друзья и семья сочтут хорошей парой.

Я была настроена на обычный брак, очень похожий на брак моих родителей. Вместо этого я вышла замуж за Колина Теннанта, наследника лорда Гленконнера.

Мы познакомились на балу дебютанток примерно через год после того, как я стала фрейлиной на коронации королевы, и вскоре я влюбилась. Он так отличался от унылой охотничьей братии моего отца – очень красивый, обаятельный, изумительный танцор и, что самое главное, он говорил не только об охоте и рыбалке.

Он был частью окружения принцессы Маргарет и знал самых разных ярких людей, писателей и художников. Когда мы поженились в апреле 1956 года, я знала его меньше года и совершенно ничего не знала о сексе. Если я надеялась, что Колин поможет мне узнать о сексе с нежностью и добротой, я ошибалась.

В нашу первую брачную ночь в Париже Колин закатил истерику, оставившую его без сил, так что это был неудачный дебют, а консуммация брака, когда она произошла, была неловкой, болезненной и не особенно приятной или романтичной. Видимо это была моя вина.

Когда через день или два он повел меня в бордель, чтобы посмотреть приватное секс-шоу, я почувствовала, что он говорит: «Ты безнадежна в этом, но посмотрев вот это, ты получишь несколько полезных советов». Это было так унизительно.

У него было множество романов до того, как мы встретились, но это не означало, что он считал своей задачей научить меня исследовать эту сторону жизни с нежностью или добротой. В течение всего времени, что мы с Колином спали вместе, наша сексуальная жизнь была отмечена критикой и разочарованием. Обычно он очень сердился на меня, что, конечно, усугубляло ситуацию, и я боялась ложиться с ним в постель. Я пыталась быть полной энтузиазма, но это никогда не работало между нами. Долгое время я чувствовала, что это должно быть моя вина.

Единственный раз, когда он, казалось, был доволен мной, произошел много лет спустя на Гренадинах. Я думаю, он устроил так, чтобы в мой напиток что-то было подмешано, и, из того, что я знаю сейчас, я подозреваю, что это был ЛСД. Для меня это был самый ужасный опыт, с видениями и галлюцинациями, но в итоге мы страстно занялись любовью, несмотря на то, что мне было очень страшно. Это было очень бурно и раскованно.

На следующий день Колин сказал: «Это было потрясающе, и я хочу, чтобы ты всегда вела себя именно так».

«Ну, я чувствовала себя ужасно и чувствую себя так до сих пор», — ответила я.

Он больше не стал ничего подмешивать мне в напиток, но как странно и в каком-то смысле типично для Колина то, что вместо того, чтобы быть нежным, он решил, что может просто подмешать мне наркотики, чтобы получить то, что ему нравится.

Секс отнюдь не был нашей единственной проблемой. Как я рассказала во вчерашнем отрывке из моей новой книги, у Колина часто были сильные приступы ярости — один из них был настолько сильным, что я думала, что он в конечном итоге убьет меня.

Мало того, что он был очень вспыльчивым, я с удивлением обнаружила, что виновата во всем, что пошло не так, или во всем, что, по его мнению, пошло не так. Мне пришлось очень быстро научиться справляться с его внезапными требованиями, справляться с трудными ситуациями и действовать быстро, чтобы исправить любой ущерб, причиненный его поведением. Триггером для ужасной истерики могла послужить самая непредсказуемая причина. Он моментально выходил из себя и давал тебе очень мало времени, чтобы исправить то, что ему не нравилось. Я научилась сохранять спокойствие, быть бдительной и справляться с трудностями.

С первых дней нашего брака все шло в одном направлении: от меня к Колину. Его собственные чувства получали приоритет в любой ситуации.

Как это может быть утомительно и уныло. Мне казалось, что части меня умирают, и никто не холил и не лелеял меня, когда я в этом нуждалась. Это было как иметь еще одного ребенка, но особенно большого, деструктивного.

Он шокировал, оскорблял и пугал других людей большую часть времени, и мне приходилось разбираться с результатами. Слишком часто я существовала только как буфер между ним и всеми остальными.

Сегодня я всегда нервничаю из-за браков, в которых я чувствую, что одна сторона контролирует ситуацию. Мои датчики для этого сильно развиты, и я часто чувствую, когда власть непропорционально перевешивается в одну сторону. Я не думаю, что это может быть здорОво. Еще одна сторона Колина [умершего в 2010 году], которая меня испытывала, — это его постоянная неугомонность.

Вскоре после того, как я родила Чарли, первого из наших пяти детей, он объявил, что только что купил мьюз-хаус в лондонском районе Найтсбридж. Я была ошарашена, так как я даже не видела его. Ничто никогда не удовлетворяло Колина надолго. Даже когда мы вроде бы обосновались в одном месте, мне могли сказать, что дом продан и есть неделя, максимум две недели, чтобы собрать все содержимое и переехать.

Неугомонность Колина означала много разъездов. Одной из проблем сопровождать его было то, что мне всегда приходилось нести его багаж, поскольку он утверждал, что недостаточно силен. Я была как вьючная лошадь, мчащаяся за ним, нагруженная чемоданами.

В аэропортах часто было ужасно неловко, потому что там стояла огромная очередь людей, ожидающих регистрации, и Колин просто проходил вперед, а я следовала за ним, нагруженная багажом. «Давай, Энн, — громко приказывал он. — Поставь мои чемоданы на ленту».

Странно было то, что, за исключением нескольких ворчаний, люди не жаловались — возможно, потому, что они были поражены его наглостью. Не то чтобы Колин обратил бы на это внимание, если бы они это сделали. Он был ужасно нетерпелив, и его потребности всегда были в приоритете. Все должно было произойти сейчас, сейчас, сейчас! Он всегда торопился и кричал: «Не отставать! Не отставать!» Результатом были несколько прекрасных экспедиций, но это явно было ужасным напряжением.

Мужья моего поколения, которые обычно распоряжались всеми финансами, часто были ужасно неверными. Колин был таким с первых дней нашего брака.

Жены в большинстве своем просто терпели и не делали шума, но многие заводили свои отношения. Я очень рада, что у меня была такая возможность.

Через десять лет замужества я завела любовника, что принесло мне огромную пользу. Меня учили думать, что развод невозможен, но я очень нуждалась в доброте и заботе, и эта привязанность изменила мою жизнь.

Наши отношения длились 34 года, пока мой друг не умер. Мне очень повезло. Это было прекрасно, хотя это был всего лишь обед раз в неделю и иногда волшебные выходные, когда мы могли сбежать вместе. Только с моим другом я поняла, каким замечательным может быть секс и чего мне не хватало. Хотя я была очень благодарна за это, я не могла не грустить из-за того, что с Колином это было так трудно.

Сейчас трудно не злиться. Я, наконец, поняла, что для отличного секса нужны двое, поэтому всегда будет сложно с тем, кто думает только о своих желаниях. Мне больше не нужно было винить себя за эти трудности.

Жена моего друга была очень щедра ко мне. Она знала о наших отношениях и, на самом деле у нее были свои. Однако не было и речи о том, чтобы кто-либо из нас развелся. Это просто не было принято делать, и я не думаю, что мы когда-либо думали об этом.

Когда мой друг умирал, мне позвонила его жена и сказала, что он хочет попрощаться со мной, так что я смогла навестить его. Я всегда была благодарна ей за это и за то, что она прислала мне памятную вещь о нем после его смерти. Однако Колин был недоволен. Он ужасно ревновал. Одна из вещей, которые его раздражали, заключалась в том, что мой друг не был особенно хорош собой, и Колин не мог этого понять: он был таким красивым и совершенным, как, черт возьми, я могла хотеть быть с кем-то еще?

Тот факт, что мне могло нравиться как в постели, так и вне ее общество человека, который всегда был добр ко мне, казалось, не приходил ему в голову.

Колин мало что мог поделать с моей дружбой, учитывая, что он все время изменял и даже не скрывал этого.

Была одна давняя любовница, что причиняло мне особую боль. Он не сказал мне о ней, но я увидела их вместе на вечеринке и сразу поняла, только по тому, как они стояли рядом.

Я ничего не сказала, но в конце концов Колин сам рассказал мне. Эта любовница очень старалась заставить его жениться на ней, но он так никогда и не ушел от меня.

Пока я могла терпеть его внебрачные связи без слез и истерик и сохранять осторожность, он оставался со мной. И, конечно, он вряд ли мог жаловаться, что ситуация изменилась, поэтому терпел.

В конце 1960-х Колин, любивший быть на шаг впереди, пошел «навестить своего психолога», как он выразился, чувствуя себя, несомненно, очень модным. Но терапия, похоже, мало что изменила в его психическом благосостоянии.

Однажды он сказал мне, что пролежал молча весь сеанс. — Ты ничего не говоришь? — недоверчиво спросила я. Этот терапевт не был дешевым, и его настоятельно рекомендовали. — Ни слова, — сказал Колин, как будто это был большой личный триумф. Думаю, он был доволен собой за то, что сумел придумать новый подход к разговорной психотерапии: лежать там в яростной тишине.

Тем временем мой уровень стресса рос, и наш семейный врач направил меня к моему собственному терапевту. В течение года я много говорила о Колине, и это очень помогло. Я поняла, главное, что ему нельзя было помочь. Я ничего не могла решить за него.

Что бы ни случилось с Колином, что сделало его таким, какой он был, это произошло в его детстве, и я никогда не смогу его изменить. Я понятия не имею, почему он так себя вел, хотя могу высказать некоторые предположения.

После рождения брата Колина его мать Памела слегла в постель и отказалась покидать свою комнату. Он слышал, как его отец кричал на нее через закрытую дверь. Они расстались, когда Колину было девять лет.

Его отец, который никогда не был с ним ласков, после этого почти не общался с ним. Когда Колин стал отцом, он приходил в замешательство, когда наши сыновья Чарли и Генри пытались его обнять или поцеловать.

Терапия помогла мне немного больше сочувствовать ему и снять с себя ответственность за него. Что очень важно, это дало мне силы поверить в свою ценность как самостоятельной личности.

Я начала ясно видеть, насколько я устала. Жить с Колином было очень утомительно: для меня как для человека не было места, потому что я всегда была так занята уходом за ним и предвосхищением его потребностей, а также заботой о детях.

Терапия также помогла мне понять, что мне нужно перестать пытаться быть «хорошей женой» такой большой ценой для собственного психического благополучия. Сколько бы бурь и истерик Колина я ни предотвратила и ни сгладила, всегда находилось что-то, что приводило его в бешенство.

Важно отметить, что я также научилась ценить множество моментов радости и смеха, которые мы разделяли с семьей и друзьями, и ценить времена, когда Колин был в ударе, очаровывая и приводя в восторг окружающих нас людей.

Примириться с ситуацией стало легче, когда мы стали проводить больше времени порознь. Он купил остров Мюстик в 1958 году, потратил целое состояние на его развитие и, в конце концов, жил там больше, чем где-либо еще.

Хотя мы по-прежнему проводили много времени вместе, у нас больше не было общего постоянного дома. Тем не менее, я ухаживала за ним, как могла. Я все еще была его женой, а это означало, что я всегда была рядом с ним на его экстравагантных вечеринках в Вест-Индии.

Если бы я не жила отдельно от него в Англии, мне, вероятно, пришлось бы совсем уйти от Колина. Как бы то ни было, я смогла остаться в браке. Я справилась с этим и, как это ни парадоксально, стала более уверенной в себе.

Это был мой выбор, который, я допускаю, не для всех, но я не жалею об этом.

Единственное, что начало меняться в Колине с возрастом, так это его внешний вид. Как всегда, будучи в авангарде, он прибегнул к косметической хирургии.

В 40 лет ему подтянули веки и убрали мешки под глазами, а после этого он вошел во вкус и начал делать подтяжки лица. Когда я спросил его, зачем, он сказал, что его работа заключалась в продаже земли и домов жителям Мюстика, и они не собирались ничего покупать у дряхлого старика.

Про себя я подумала, что они вряд ли поверят кому-то, кто выглядит странным и изменившимся посредством хирургического вмешательства. Хотя его подтяжки выглядели не так уж плохо, его кожа приобрела тот гладкий восковой блеск, а его приподнятые глаза выглядели немного странно.

В более позднем возрасте он также сделал зубные протезы, которые были для него немного велики, поэтому, если вы не привыкли к нему, вы могли бы найти его несколько пугающим: гладкая кожа, приподнятые глаза и огромные белые зубы.

В целом, он, казалось, довольно хорошо поправлялся после операций, но не всегда.

Он жил со мной в Лондоне после одной подтяжки лица, чтобы я могла присматривать за ним, пока он выздоравливает. Я вышла пообедать, а когда вернулась, его там не было.

Я зашла в ванную и, к моему ужасу, она была залита кровью. Я чуть не потеряла сознание прямо там. Я бросилась в больницу искать его, и там он был в ярости. Он устроил мне разнос.

- Как всегда! - кричал он. — Тебя не было рядом, когда ты была мне нужна!

— Но, Колин, — сказала я, с большим облегчением увидев его живым и больше не расстроенная его вспышками гнева, — что, черт возьми, случилось? Оказалось, что его швы разошлись, по крайней мере, он так утверждал, но я подозреваю, что он пытался сам снять один или два шва. Я не могла его винить: он был похож на чудовище Франкенштейна, как будто его зашили толстой черной нитью плохим обметочным швом.

Неприятный опыт Колина с разошедшимися швами не помешал ему. Он продолжал делать косметические операции, в том числе еще несколько подтяжек лица и других манипуляций.

- Тебе следует сделать подтяжку лица, Энн, — иногда говорил он мне. Почему бы тебе не сделать шею?

— После твоего опыта мне вряд ли нужна разошедшаяся шея! - ответила я.

Я очень рада, что придерживалась своего мнения и все еще выгляжу относительно нормально.

Трудный характер Колина так и не улучшился.

Однажды я собиралась на Королевский Аскот с моим дорогим другом Тимом. Он, его партнер и я были в моей квартире в Лондоне, собираясь уходить, когда неожиданно появился Колин. На нем было надето что-то, что очень понравилось Тиму. Но когда мой друг решил потрогать пальцами материал его лацкана — совершенно безобидный жест между такими старыми друзьями — Колин просто ударил его изо всех сил, и он устроил настоящую сцену.

Мои соседи постучали в дверь, чтобы узнать, что, черт возьми, происходит. Шок Тима был очевиден, но его врожденные хорошие манеры означали, что он не ответил гневно.

Теперь я задаюсь вопросом, могла ли часть этой бурной реакции быть результатом того, что Тим - открытый гей.

Люди часто спрашивали меня, был ли Колин геем или бисексуалом. Они были особенно подозрительны после того, как его завещание было прочитано, и выяснилось, что он оставил все Кенту, своему слуге в Вест-Индии. Намеки были постоянными и неизбежными.

Правда в том, что я до сих пор не знаю.

У Колина всегда были друзья-мужчины, которых он наставлял и поддерживал, но он никогда не давал мне признаков того, что спит с ними. С другой стороны, я с горечью узнавала о многочисленных романах, которые у него были с женщинами.

Возможно, Колин был бисексуалом, но, в своей странной манере, не мог смириться с мыслью, что я могу узнать, и его ужас перед тем, что Тим сделал легкий интимный жест, был тем, что его вывело из себя. Помню, когда я пришла домой в тот вечер, Колин извинился, сказав, что надеется, что не испортил мне день. Я сказала ему, что нет, потому что я просто не позволяла ему расстраивать меня так, как когда-то.

В 1987 году Колин переехал на Сент-Люсию, где инвестировал в незастроенное поместье площадью 480 акров. Он хотел создать что-то столь же впечатляющее, как Мюстик, но на этот раз его затея не удалась. В конце концов он начал жить один, за ним ухаживал Кент.

К 2010 году стало ясно, что он умирает от рака простаты. Я провела некоторое время, ухаживая за ним в Вест-Индии, так как он не хотел возвращаться в Англию для лечения.

Видеть его таким худым и больным ужасно меня расстраивало. Однажды вечером, после сеанса химиотерапии в клинике, мы вернулись туда, где жили. У нас были отдельные спальни с общей дверью, и той ночью я тихо плакала, думая, что Колин меня не слышит.

Он вошел и забрался на кровать рядом со мной, крепко обняв меня. Он не делал ничего подобного уже много лет и почти с удивлением сказал: «О, ты довольно стройная, правда, и твоя кожа такая гладкая».

Он так давно не прикасался ко мне, что забыл, какой я была. Затем он сказал: «Все было не так уж плохо, правда, Энн?»

«Нет, Колин, — сказала я. - Конечно же нет».

Вскоре после этого я уехала в Англию на неделю или две, но больше никогда его не видела. Я была потрясена его смертью.

Я до сих пор не знаю, почему он принял ужасное решение оставить все своему слуге, но я восприняла это как последнее проявление садистской черты его характера, той стороны, которая упивалась несчастьем других и которая временами делала любой вид брака с ним невыносимым бременем.

Я не могла и не хотела, чтобы он сломил меня могилы, как не допустила этого, когда он был жив. Я приняла сознательное решение не зацикливаться на этом последнем акте жестокости.

Наш брак продлился 54 года. Теперь я могу оглянуться назад и гордиться тем, что мне удалось найти способ оставаться в браке с Колином – и даже согласиться с ним, что все было не так уж и плохо.