Wait for Me!: Memoirs of the Youngest Mitford Sister. Глава 25.

Здоровье Эндрю ухудшалось в течение долгого времени. В течение нескольких лет он почти ослеп, и ему становилось все труднее передвигаться, но я ни разу не слышала, чтобы он жаловался на свою судьбу. Под конец ему не хотелось ни выходить на улицу, ни даже покидать свою комнату. Он лежал в постели и ничего не ел, иногда целыми днями. Когда он все-таки вставал, чтобы пройти в столовую, и потом, когда его отвозили туда в инвалидном кресле, он сидел за столом и мотал головой на все, что ему предлагали. Все, чего он хотел, это вернуться в постель, где он поворачивался лицом к стене. Ни радио, ни телевидения — одна тишина. Единственными людьми, которых он хотел видеть, помимо меня, были Хелен Марчант и Генри Коулман. Ничто не вызвало его интереса; политика, скачки, со всем этим было покончено. Он потерял волю к жизни.

Видя его таким глубоко подавленным и несчастным из-за унизительного положения ввиду его физического состояния, никто не мог пожелать, чтобы он продолжал жить дальше. В течение последних двух дней Генри редко отходил от него и стоял у изножья его кровати в ожидании, не захочется ли ему чего-нибудь. Когда Эндрю впал в беспамятство и тихо покинул этот мир, это было почти облегчением. Он умер поздно вечером 3 мая 2004 года в возрасте восьмидесяти четырех лет. Непоправимость смерти поражает только спустя много времени после того, как она произойдёт, но все в Чатсуорте сразу же поняли, что старый порядок ушел.

Похороны Эндрю состоялись семь дней спустя в церкви Святого Петра в Эденсоре. Поскольку поминальных служб должно было быть три, я подумала, что это будут тихие сельские похороны с участием семьи, нескольких друзей и людей, живших поблизости. В мудрости своей Джон Оливер, ревизор, ведал иное. Пришли тысячи. Это был первый прекрасный весенний день, и парк был очень красив, бледно-зеленые деревья были полупрозрачными на фоне насыщенной зелени травы. Джон Оливер возглавил процессию от Чатсуорта до церкви и прошел всю эту милю, ни разу не подняв головы. По обеим сторонам дороги сотрудники, пенсионеры, друзья и незнакомцы молча стояли, склонив головы. Одна из газет выбрала для публикации фотографию официанток ресторана Carriage House Restaurant в черных платьях, белых фартуках и чепцах и назвала их нашими «горничными» — еще одна причина не верить всему, что вы читаете в газетах. Гвардейцы из Колдстримской гвардии, бывшего полка Эндрю, солдаты Королевского британского легиона, с которым у него были давние связи, а также представители Вустерширского и Шервудского лесничеств со своим талисманом в облике барана выстроились вдоль церковной дорожки.

Я ехала в машине Эндрю, которую вел его давний водитель Джо Оливер (из этой незаменимой семьи), в сопровождении моих золовок, Элизабет и Энн. Стокер и Аманда шли за катафалком, возглавляя огромную толпу скорбящих. Пэдди Ли Фермор, почти девяноста лет, шел с семьей, к которой он почти принадлежит. Нас было слишком много, чтобы рассесться в церкви, и для тех, кому не хватило мест, были установлены навесы, но прекрасная погода в тот день означала, что в них не было необходимости. В тот самый момент, когда гроб опускали в могилу, группа дербиширской сверхлегкой авиации, патроном которой был Эндрю, пронеслась над головой, издавая тонкие, визгливые звуки. Для меня все это событие было чем-то разыгранным, а не реальным. Как бы вы ни понимали, что смерть неизбежна, когда она случается с кем-то, кого вы так хорошо знали так долго, она не кажется возможной.

Джон Оливер и Хелен Марчант организовали поминки, которые прошли в нашем последнем большом шатре на южной лужайке. Увидев процессию, идущую обратно к дому на чаепитие, к ней присоединились постоянные посетители Чатсуорта, приходящие в парк в поисках свободы и красоты. Пешие туристы с рюкзаками, женщины с младенцами, мужчины в шортах и ​​кое-кто еще смешались с епископами и членами Палаты лордов. Никому не отказывали, и это стало приемом, который пришёлся бы по сердцу Эндрю. У меня снова было похожее на сон ощущение, когда я смотрела, как прибывают люди, задаваясь вопросом, для чего все это, а затем внезапно вспоминая.

Меня поразило количество писем с соболезнованиями, которые я получила – более трех тысяч. Отвечая на добрые слова людей, я многое узнавала о многочисленных щедрых жестах Эндрю за эти годы. Три поминальные службы, проведенные позже тем летом в аббатстве Болтон в Йоркшире, Гвардейской часовне в Лондоне и соборе Святого Картаджа в Лисморе, отразили различные аспекты и события его жизни и принесли множество воспоминаний тем из нас, кто там присутствовал.

Через год после смерти Эндрю мы с моей дочерью Эммой поехали навестить друзей на юг Англии. Вероятно, я переусердствовала, и вскоре после возвращения домой у меня случилась «транзиторная ишемическая атака», я потеряла сознание, и меня спешно доставили в больницу Hallamshire Hospital в Шеффилде на машине скорой помощи с гудящей сиреной и мигающими световыми сигналами (по крайней мере, так мне сказали потом). Проснувшись через несколько часов, я обнаружила, что мою кровать окружили врачи со всех уголков земли, и удивилась, почему эти занятые люди смотрят на меня, ведь я чувствовала себя совершенно нормально. Они назначили сканирование мозга, а затем пошли по своим делам. Симпатичный черный санитар, который катал меня в инвалидной коляске по бесконечным переходам, называл меня «Дорогая», и это меня приободряло. Сканер издавал звук, похожий на грохот поезда лондонского метро, ​​только намного громче. Сразу же после этого мне показали фотографии: одна выглядела как неточная карта Европы, другая была точной копией гостиничного ковра. Я бы предпочла пейзаж Эткинсона Гримшоу, но камера не умеет лгать. Дружелюбный санитар отвез меня обратно в мою палату, из которой открывался вид на весь Шеффилд, и вскоре я отправилась домой (меня отвёз мой внук Эдди Теннант), растроганная добротой и профессиональным мастерством всех, кто занимался мной в Hallamshire.

Я прожила в Чатсуорте ещё восемнадцать месяцев после смерти Эндрю, но переходы стали казаться длинными, а лестницы крутыми. Пришло время переезжать, чтобы освободить место для следующего поколения. Стокер и Аманда поселились в Бимсли-холле, недалеко от аббатства Болтон, но знали, что со временем они переедут в Чатсуорт. Они с энтузиазмом обосновались в доме — сердце «бизнеса» Чатсуорта, которым сейчас являются загородные поместья.

В декабре 2005 года я переехала в старый дом викария в Эденсоре, деревне, где мы с Эндрю жили шестьдесят лет назад. У дома нет архитектурных достоинств, но его атмосфера делает его счастливым местом — я полагаю, что это влияние набожных людей, которые жили в нем двести лет. Части его строились и сносились в случайном порядке, и он был в плохом состоянии. После того, как строители выполнили свою работу по замене электропроводки, водопровода и отопления, перенесли стены, сняли краску и установили новые окна и полы, дом был готов к отделке. Давид Млинарик, верный друг каких поискать, был незаменимым помощником в размещении розеток, выключателей, ванн и так далее; их легко недооценить, но вы будете сожалеть о том дне, когда установите их неправильно, а он устанавливает их правильно.

Дэвид сделал еще один важный вклад: я хотела восстановить камин в моей спальне, который был заложен в 1950-х годах по приказу управляющего Чатсуорта, поэтому Дэвид отправился на строительную площадку с Малкольмом Халландом, чтобы взглянуть на старые каминные решетки и другие мелочи, хранящиеся там. Своим верным глазом он заметил маленькие белые плитки, похожие на те, что были на полу в моей спальне. Он принес их, и, к нашему удовлетворению, это были как те самые, что были убраны пятьдесят лет назад.

Я выбрала цвета и расставила мебель – как делала много раз раньше в больших и маленьких домах. Моими основными инструментами были рулетка, подходящая размером к дому (а не те рулетки, которые я использовала и теряла дюжинами в Чатсуорте) и картина в моем воображении того, что я хотела. Бонусом от моего недолгого пребывания в больнице был пластиковый браслет, который они надевали на запястье каждого пациента. Он был интересного лазурно-синего цвета, и я остановилась на нем как на цвете гостевой ванной комнаты. Эта ванная, изобилующая УДОБСТВАМИ (в том числе в ней есть кровать, застеленная полотенцами — и сбивающая с толку гостей), кажется, удалась на славу благодаря моей неожиданной потере сознания.

Аманда и Стокер проявили великодушие и позволили мне взять из Чатсуорта любые предметы мебели, которые мне нравились. Я ни разу не пожалела о своем выборе, и возможность взять с собой старых друзей облегчила переезд. Я особенно счастлива иметь пару Веллингтонов (не сапог), которые раньше стояли в моей гостиной в Чатсуорте. Эти высокие, узкие шкафы для документов с красной кожаной отделкой, точные копии тех, что Железный Герцог брал с собой в походы, — находка для хранения бумаг и добавляют необходимый coup de rouge [красное пятно] в мою новую гостиную. (Пэдди Ли Фермор говорит, что это означает бокал красного вина, но для меня это важная капля цвета, которая придает комнате что-то особенное.)

В доме есть несколько гостевых спален, которые кажутся резиновыми, и это радость, что у меня могут остановиться мои дети, внуки и правнуки. С первой же ночи, когда я спала в своей спальне, где я сейчас пишу, мне казалось, что я провела здесь много лет. Новое окно на восток позволяет мне видеть неохотный зимний рассвет сквозь деревья в саду моего соседа, и это ежедневное удовольствие. Другое окно выходит на юг. До того, как я переехала, берег подходил прямо к входной двери дома, и, несмотря на то, что я была избалована видами Чатсуорта, я нашла, что это слишком близко. Бульдозер выкопал полукруг, дав больше света и ощущение пространства.

Большая часть сада была строительной площадкой во время первой зимы (земле нужен год, чтобы осесть), но клумбы нужно было высаживать весной молниеносно, метод, описанный Джимом Линком, старшим садовником на пенсии в Чатсуорте, как «садоводство по чековой книжке». Джим, Алан Шимвелл и Иен Вебстер (нынешний главный садовник) являются ходящими, говорящими, живыми энциклопедиями садоводства. Я называю эти три источника знаний «подмастерьями», к веселью Адама Харкнесса (на поколение или два моложе), который теперь ухаживает за садом моего дома. Моя любимая его часть - огород. Как бы я хотела, чтобы моя сестра Пэм была здесь, чтобы увидеть мой щавель и травы. Она, конечно, рассыпалась бы в критике: «Ты все делаешь неправильно». Нэнси сочла бы выбранные мной бархатцы совершенно ужасными, возможно, добавив: «Для девятилетнего ребенка сад выглядит довольно мило». Декка не стала бы смотреть, а направилась прямо в дом к огню, запахиваясь в свое платье — слишком тонкое для дербиширского лета. Что касается Дианы, если бы только она все еще была здесь, чтобы неделями жить у меня.

В глубокой старости вы вдруг обнаруживаете, что не можете бежать в гору, два ведра, полных корма для кур оказываются тяжелее, чем были, а веселое повизгивание слуховых аппаратов, доказывающее, что они работают, является приятным звуком. Другие вещи начинают выходить из строя. Пэдди Ли Фермор, девяносто четырех лет, приехал погостить, залез в ванну, посмотрел на край с краном и, к своему ужасу, увидел, что обе его ступни почернели. «О Боже, — подумал он, — зубы, уши и глаза подводят, а теперь еще и ноги». Ему не о чем было беспокоиться. Он залез в ванну в носках.

Спустя двадцать лет после отведенного в Библии срока в семьдесят лет лица также меняются, и природа предупреждает вас, что необходимо больше, чем немного пудры. Должен был приехать фотограф, чтобы сделать снимки для рекламной кампании книги. Я подумала, что какой-нибудь грим поможет замаскировать сталактиты и прочие ужасы, появляющиеся из ниоткуда на старых лицах, поэтому я воспользовалась услугами Виктории Ноукс, профессионального косметолога и дочери моего старого друга Джона Уэббера, парикмахера. Джон каждую неделю в течение сорока пяти лет проезжает через вересковые пустоши из Честерфилда, чтобы сделать мне прическу («Давай, встань и встряхнись», — говорит он, закончив стрижку) и ни разу не отменил поездку из-за плохой погоды. Ему позвонила Хелен Марчант: «Сколько ей нужно песка и цемента?» — спросил он. Не знаю, что ответила Хелен, но Виктория приехала, вооруженная консилером Industrial Strength Concealer. Все это пошло на пользу образу, и моя голова, опухшая от писем поклонников о Home to Roost, уменьшилась до нормальных размеров. Виктория сделала так, что я выглядела положительно прилично, Industrial Strength отлично поработал — многие неприятные моменты были скрыты — и я встретила фотографа с уверенностью.

Мне нравится возвращаться в деревню Эденсор. «Сонной» она не является: она такая же оживленная, как и люди, которые в ней живут. Некоторые очень стары, как я, некоторые все еще работают, и есть группа детей, которые поддерживают во всем этом жизнь. Моя золовка Элизабет живет на окраине деревни; мы звоним друг другу каждый день и, как в сериале Mapp and Lucia, часто встречаемся за обедом. Я открываю дом для публики в «День Эденсора», который проводится как можно ближе к 29 июня, празднику Святого Петра. Мы устраиваем деревенский праздник в саду с киосками, чаем и соревнованиями для детей, и осмотр моего дома популярен. Каждый уголок выставлен на обозрение: ванные комнаты, мой обувной шкаф, кухня со свежими сконами из духовки, туалет на нижнем этаже с серебряными обоями и портретами Элвиса, инкубатор в старой прачечной, где вылупляются цыплята — все. Один или два визитера разочарованы: «Я пришел посмотреть люстры, а обнаружил всего лишь Habitat [бренд мебели и товаров для дома]». И что не так с Habitat? В любом случае, разочаровавший их светильник был от Конрана [британский дизайнер, основатель сети магазинов Habitat и Conran Shop], и это было именно то, что я хотела.

Теперь, когда мне девяносто, я полагаю, что все должно замедлиться, но, похоже, что это не происходит. В моём доме все еще есть жизнь, и, не чувствуя себя «сиреневым пережитком давно минувших дней» (как меня недавно описал журналист, которого я никогда не встречала), редко бывает благословенный день, когда в ежедневнике ничего не записано… Я не чувствую себя оторванной от прошлого, настоящего или будущего, и бесчисленное множество поводов уносит меня в Лондон или куда-нибудь еще на ночь или две. Приезжают старые друзья и их дети, а также и все мои потомки. Во второй день Рождества в 2009 году меня сфотографировали с моими на тот момент семнадцатью правнуками. Они выстроились рядом со мной, как множество вагонов, прикрепленных к паровозу, таким же строем, что и герцог Виктор и шестнадцать из его двадцати одного внука на фотографии, сделанной в 1931 году. Отличия интересные: прямые проборы, подтянутые гетры и блестящие туфли послушных довоенных детей контрастируют с чулками и взлохмаченными волосами моего племени. И герцог Виктор, и я держим ребенка, но у герцога во рту сигарета, и пепел вот-вот упадет на его младшего внука.

Преклонный возраст — это дело удачи, а не мастерства, и тем не менее вас поздравляют или награждают так, как будто вы сделали что-то талантливое. В последний месяц моего восемьдесят девятого года у меня было столько удовольствий, о которых мечтает любой человек любого возраста. Я получила награду за жизненные достижения от Совета по туризму Дербишира, что меня очень обрадовало. Стокер и Аманда устроили ужин с балом для 910 гостей: пенсионеров и сотрудников с супругами из Чатсуорта, аббатства Болтон и Лисмора. Это совпало с вручением премий за выслугу лет в Чатсуорте, когда мои старые соратники Алан Шимвелл и Генри Коулман и я получили престижные подарки (наши общий срок в Чатсуорте составил почти 170 лет). Конный двор был накрыт тентом для этого мероприятия, а ресторан Carriage House, бар Jean-Pierre’s и каждый столик в старом крытом манеже были заполнены веселящимися людьми. Эндрю бы понравилось.

Подарком ко дню рождения другого рода было приглашение от принца Уэльского и герцогини Корнуольской на представление La Fille Mal Gardée в Ковент-Гарден. Мне разрешили привести четырех гостей, и я взяла с собой двух внуков, внучатого племянника и его девушку. Мы сидели в Королевской ложе с принцем и герцогиней, наслаждаясь атмосферой места, которое я впервые посетила с Адрианом Стоуксом и няней Блор в качестве моей провожатой в 1936 году. Я надеюсь, что это стало началом любви к балету для моих внуков. На следующий день в Claridges состоялась презентация книги, в которой участвовала самая лучшая компания людей, что я когда-либо видела на подобных мероприятиях. Ее организовали Tatler и Dior в честь перевыпуска издательством Penguin романа Нэнси Wigs on the Green, в первый (и последний) раз опубликованного в 1935 году. Таких вечеринок не было, когда Нэнси писала, и она была бы удивлена ​​восхищением, льющимся в адрес ее работы. Мне как ее литературному душеприказчику доставляет удовольствие видеть, что она до сих пор заставляет людей смеяться в этом странном новом мире, в котором мы живем.

Эти рауты совпали с официальной презентацией структурных и декоративных изменений, внесенных Стокером и Амандой за последние два или три года в дом и сад в Чатсуорте. Хотя у меня больше нет там полномочий, мне все равно интересно все, что происходит. В рецензиях в прессе и на телевидении не было ни единого слова критики: сплошные похвалы, которые Sun резюмировала так: «Увидеть Чатсуорт, прежде чем умереть».

Это заставило меня осознать удивительную перемену взглядов, которая произошла за последние шестьдесят лет по отношению к таким местам, как Чатсуорт. Отношение в прежние времена было: «Снесите его, он грязный, сырой и неинтересный. Обложите владельцев налогами до предела, чтоб не выжили ни дом, ни сад». Запущенность и ветхость больших домов были в порядке вещей, и природа заботилась о том, чтобы отсутствие технического обслуживания и ремонтных работ приводило к тому, что снег и дождь попадали через прохудившиеся крыши и разбитые окна. Сухая гниль и жуки-точильщики заполняли внутренние помещения, а выросшие самосевом платаны и буйно разросшаяся ежевика разваливали садовые стены на куски. Чатсуорт, Хардвик-холл, Комптон-плейс, Болтон-холл и замок Лисмор, наряду с сотнями других домов, садов и поместий по всей стране, оказались под угрозой. Только в 1974 году (через двадцать четыре года после того, как Эндрю унаследовал имущество своего отца вместе с 80-процентным налогом на наследство) выставка в музее Виктории и Альберта «Разрушение загородных домов» привлекла внимание к числу мест, которые потеряны и утрачены навсегда. Возможно, это был переломный момент в общественном мнении.

Мало-помалу враждебность по отношению к владельцам, которые изо всех сил пытались сохранить свои старые дома, превратилась сначала в неохотное восхищение их усилиями, а затем в преклонение, если им удавалось сохранить крыши над головой. Я с недоверием наблюдала за таким поворотом событий с тех дней, когда уголь добывали в карьерах в нескольких ярдах от Вентворт-Вудхауса в Йоркшире (крупнейшего частного дома в Англии), когда ни одна англичанка не хотела выполнять домашнюю работу в местах, подобных Чатсуорту, и когда ходили слухи, что Совет графства Дербишир намеревался проложить дорогу A6 вдоль реки прямо перед домом, до настоящего времени, когда мы испытываем гордость и восторг от того, что сейчас называется нашим «наследием» — слово само по себе отражает чувство собственности, которое испытывают многие люди.

Эти события близки моему сердцу и имеют большое значение для людей, живущих рядом. Тот факт, что так многое сохранилось в Чатсуорте, в значительной степени заслуга Эндрю, и я полагаю, что его либеральное отношение к нашим посетителям, возможно, сыграло свою роль в том, что общее мнение перевернулось с ног на голову. Мне также нравилось наблюдать, как воплощаются в жизнь некоторые из моих собственных идей: Фермерский магазин (который открылся вопреки всем профессиональным советам), магазины при доме и кейтеринг (в последнем занято самое большое количество людей, чем в любом другом подразделении) и Скотный двор (который играет свою роль в соединении деревни и города). Добрая слава этих предприятий разошлась, и многие владельцы других домов, открытых для посетителей, приезжали в Чатсуорт, «чтобы посмотреть, как это делается», а затем отправлялись домой, чтобы осуществить нечто подобное на практике — высшая форма лести.

Несмотря на утверждение Эндрю о том, что я не знаю разницы между оборотом и прибылью, предприятия процветают самым благополучным образом и вносят значительный вклад в Chatsworth House Trust и Chatsworth Settlement Trustees. Когда я покинула Чатсуорт в 2005 году, их совокупный оборот составлял 7,6 миллиона фунтов стерлингов, и у них работало 269 человек, что составляло 51% фонда заработной платы. Само собой разумеется, что без поддержки персонала все это было бы невозможно.

Мой новый дом и сад постоянно радуют меня, и я нахожу двадцать роз не менее интересными, чем двести. Я уверена, что с любовью и поддержкой моих детей, внуков и правнуков, а также моих самых дорогих друзей, многое еще впереди. А пока что я оглядываюсь на свою прекрасную жизнь, наблюдая за работой других людей.