Wait for Me!: Memoirs of the Youngest Mitford Sister. Глава 23.

Широкой душе Эндрю хотелось, чтобы люди весело проводили время, и он устраивал пир горой всякий раз, когда появлялся повод для вечеринки. Эти роскошества, уникальные как по концепции, так и по исполнению, были полностью его идеей, вызванной его желанием доставить удовольствие другим.

Первая большая вечеринка, которую мы устроили в Чатсуорте, была в 1965 году по случаю совершеннолетия Стокера и в честь реставрации дома. Специальный поезд доставил гостей из Лондона в Мэтлок; одни останавливались в местных гостиницах, другие у соседей, и сам дом был полон под завязку. Мы хотели использовать для танцев парадную столовую, но пол мог провалиться, поэтому вместо этого мы воспользовались большой столовой. Ужин был в галерее скульптур, и гости могли бродить по всему дому, подниматься наверх в парадные залы и в частные гостиные. Многие молодые люди, присутствовавшие там в тот вечер, стали хорошими друзьями Стокера и возвращаются в Чатсуорт седовласыми семидесятилетними стариками. Три воспоминания связаны с тем вечером сорок пять лет назад. Стокер и Аманда Хейвуд-Лонсдейл танцуют вдвоём. Я подумала тогда, может быть… и действительно, через два года они поженились. Я помню, как дядя Гарольд взял под руку Освальда Мосли, своего старого политического противника, и они вдвоем шли по парадным залам у всех на глазах. Они принадлежали к поколению, которое могло хлестать друг друга словами в палате общин и ужинать вместе на следующий вечер, как если бы это было совершенно обычным делом, каковым оно и было. Мое третье воспоминание связано с несколькими незваными гостями, которых на следующий день обнаружили крепко спящими в двух комнатах на чердаке.

Стокер и Аманда поженились в Сент-Мартин-ин-зе-Филдс 28 июня 1967 года и были одной из первых пар, устроивших вечеринку в вечер своей свадьбы, вместо того, чтобы исчезнуть после приема» или «отбыть», как называло это мое поколение. Платье для Аманды сшил Юбер де Живанши, и на ней была тиара Кавендиш, хранившаяся в сейфах лондонского банка. Она отправилась примерить ее в сопровождении своей матери и Юбера — вечного перфекциониста. Все трое протиснулись в подземную комнату, где едва могли повернуться, и Юбер был очень удивлен, когда единственным доступным зеркалом оказалось маленькое карманное зеркало из сумки Аманды. Несмотря на это, результаты его усилий были прекрасны, а невеста светилась.

На званом ужине после свадьбы моя сестра Пэм сидела рядом с лордом Маунтбеттеном, другом семьи Аманды. Последнему вице-королю Индии и верховному главнокомандующему союзными войсками в Юго-Восточной Азии рассказали о его соседке за ужином. Он повернулся к ней и сказал: «Я слышал, что ваша семья называет вас Женщиной?» «Да, называет, — ответила она, глядя на него своими ярко-голубыми глазами. - А могу я узнать, кто вы?» Маунтбэттен был поражен этим вопросом и повернулся к другому своему соседу. Когда я услышала об этом комичном обмене репликами, я сказала: «О, Женщина, ты ДОЛЖНА была знать это лицо». «Ну, — сказала она, — если бы на нем были все его медали, я бы его узнала». Одна из самых замечательных черт Пэм - это то, насколько ее не впечатляют имена, деньги, титулы, репутация или любые другие дополнения, связанные с некоторыми людьми.

На протяжении многих лет обычные семейные события – рождения, свадьбы и смерти – отмечались должным образом. Эндрю был одним из двадцати одного внука со стороны своего отца, и в 1988 году он пригласил всех своих остававшихся в живых на тот момент кузенов Кавендишей и их потомков на обед в Чатсуорт, чтобы отметить пятьдесят лет с тех пор, как они в последний раз собирались вместе под одной крышей. Со многими из детей мы никогда раньше не встречались, поэтому весело провели время, сопоставляя родителей с их отпрысками. Последние были до крайности неуправляемы, и на следующий день экономка сказала мне торжественным голосом: «Хотите посмотреть, какой ущерб нанесли вчера ваши гости?» Они свободно носились по всему дому за исключением парадных залов, и некоторые повреждения были действительно интересными.

6 июля 1990 года совершеннолетие сына Стокера, Уильяма, стало поводом для нового праздника. Это была – я могу сказать это, потому что имела к ней мало отношения – пожалуй, лучшая вечеринка, которую мы когда-либо устраивали. Дом оставался открытым для публики на протяжении всей подготовки, поскольку Эндрю всегда радовался, когда посетители могли видеть все, что происходило, будь то личное или публичное. Сад был ярко освещен в течение нескольких дней до и после вечеринки, и посетители могли насладиться цветочными фантасмагориями, в том числе гигантской копией фамильного герба — завязанной в узел змеей, сделанной из зеленых и желтых цветов.

Южная сторона дома была неузнаваема: над ступенями, ведущими вниз из гостиной первого этажа и выходившими к пруду Морского Конька, был разбит шатер, в котором могли разместиться 250 человек. По бокам были нарисованы пейзажи Дербишира, а по всему периметру расставлены цветы. Внутренний двор был накрыт тентом и превратился в танцпол с живой музыкой; на южной лужайке в шатре расположилась дискотека, а в другом шатре стояли авиасимулятор и механический бык. Я видела, как Эндрю Паркер-Боулз, заместитель Серебряного жезла, был аккуратно сброшен на землю, и решила больше не задерживаться в ожидании каких-либо происшествий. Принц Уэльский предоставил нам свой арабский шатёр для отдыха, мы накрыли его сверху тентом, защищавшим от непогоды, поскольку его экзотическое содержимое могло быть повреждено, если бы пошел дождь. Принц и принцесса Уэльские тоже должны были приехать, но за несколько дней до этого принц сломал руку, играя в поло, и им пришлось отменить своё участие.

Помимо красоты самого дома, везде, куда бы вы ни повернулись, было на что посмотреть. Незадолго до полуночи нас созвали фигуры на ходулях, одетые в костюмы, вдохновленные дизайном Иниго Джонса для королевского маскарада. Их рост придавал им власти, и мы двинулись за ними через шатёр на южной лужайке, где теперь столы были накрыты для завтрака, к каналу. В полночь начался фейерверк в сопровождении Пятой симфонии Бетховена. Это был первый раз, когда я увидела и услышала фейерверк под музыку, и эффект поразил собравшихся. Когда представление подошло к концу, в ночное небо поднялся вертолет Джимми Голдсмита с еще одним фейерверком на борту. Я обрадовалась незваной гостье в элегантном виде Джерри Холл (привезенной Кристофером Сайксом), настолько легко узнаваемой, что она привлекла всеобщее внимание.

19 апреля следующего года мы праздновали золотую годовщину свадьбы. Эндрю решил пригласить всех в округе, чья золотая свадьба пришлась на 1991 год, и мы разместили объявление в Derbyshire Times, чтобы составить список гостей. Монахиня из монастыря в Мэтлоке написала, что уже пятьдесят лет является невестой Христа и может ли она прийти. Конечно, Эндрю сказал да. (Было много предположений, привезет ли она своего жениха, но в этом случае она приехала со своим братом.) Наши дети и внуки тоже приехали. Мы думали, что соберём несколько сотен человек, но 3700 человек сели пить чай в самом большом на тот момент шатре. Местная газета издала специальный праздничный выпуск, а Эндрю заказал сувенирные тарелки в Crown Derby, чтобы подарить каждой паре.

Трехсотлетие герцогского титула выпало на 1994 год, и Эндрю оторвался по полной. На берегу реки Дервент, к западу от дома, была построена сцена, а на противоположном берегу возведен амфитеатр с сидячими местами на 3000 человек. Ричард Эванс, профессиональный актер и сын нашего бывшего доктора, написал сценарий, охватывающий годы от Бесс Хардвик до наших дней. Были задействованы школьники из Pilsley school и десятки местных актеров-любителей, а профессиональные актеры, некоторые из которых также играли главные роли, руководили театрализованным представлением. «Королева Виктория» проехала через Большую оранжерею на в экипаже, запряжённом лошадью, как и в реальной жизни в 1843 году, и голос Дональда Синдена как «Духа Дервента» раздавался из воды. Столетия оживали по мере того, как разворачивались другие оригинальные изобретения. В первый вечер мы пригласили сотрудников, арендаторов и пенсионеров из Чатсуорта, аббатства Болтон, Лисмора, Истборна и Лондона. Второй вечер был проведен в помощь организации Children’s Society. Мероприятия проходили в мае, и было не очень жарко, поэтому каждому гостю выдали серебряное термоодеяло, которое складывалось до размера носового платка – спасение в таких случаях.

Внезапно нам с Эндрю исполнилось восемьдесят. Это был также год нового тысячелетия: два повода для вечеринки. Был установлен еще один огромный шатер и вращающаяся сцена, на которой Джон Хайатт, муж Тристрама Холланда, выступившего редактором четырех моих книг, прекрасно воспроизвёл Элвиса. В приглашении было написано «маскарадный костюм», и было много других Элвисов, мужчин в золотых костюмах из ламе, которых я никогда не думала увидеть в чем-то настолько раскованном и блестящем. Я надела платье, созданное парижским домом Worth для Луизы, герцогини Девонширской, для бала в Девоншир-хаусе в 1897 году. Оно было сделано из зеленой и золотой переливчато-шелковой ткани, с бархатным шлейфом, расшитым драгоценными камнями, металлическими, золотыми и серебряными нитями и весило тонну. Оригинальный головной убор пропал, поэтому я надела самую большую из трех семейных тиар, украшенную страусовыми перьями для пущего эффекта.

Наша бриллиантовая свадьба была в 2001 году. Был раскопан список наших гостей на золотой свадьбе, из которых был составлен список переживших шестьдесят лет брака. Вечеринка должна была состояться в апреле, чтобы совпасть с нашей годовщиной, но ее пришлось отложить до сентября из-за ящура; это было опасно близко, и мы опасались за оленей, живших в парке, и сельскохозяйственных животных. Темой вечеринки на этот раз стал 1941 год. Мы разложили на столе на козлах недельный военный паек, и наши изумленные юные гости с трудом могли поверить в то, что увидели. «Две унции бекона на неделю?» «Две унции масла? Невозможно!» Но так оно и было. Повседневную одежду было нелегко найти, так как она была изношена до дыр и, к счастью, выброшена, когда нормирование одежды подошло к концу, поэтому персонал был одет в военную форму того периода. Мало кто знал, как надеть портупею или с какой формой ее носить. У сержанта-майора Бриттена, встречавшего нас возле церкви после нашей свадьбы, случился бы апоплексический удар, и я думаю, что Эндрю с его военной подготовкой был близок к тому, чтобы привлечь нарушителей к уголовной ответственности.

Оркестр New Squadronaires Orchestra, вдохновленный оригинальным RAF Dance Band, исполнил песни, ставшие известными в исполнении Веры Линн: ‘We’ll Meet Again’, ‘There’ll be Blue Birds over the White Cliffs of Dover’ и ‘I’ll be Seeing You’. Наши древние гости с удовольствием подпевали, и казалось, что 1941 год был вчера. Эндрю заказал фарфоровые круговые чаши для каждой празднующей пары, и когда они в конце концов поплелись домой - лес палок и множество инвалидных кресел - и персонал Чатсуорта был наготове на случай падения, пожилой джентльмен сказал мне: «До свидания и благодарю вас. Увидимся через десять лет». Это было бы небольшое, но особенное чаепитие. К сожалению, этому не суждено было сбыться.

Мы не только сами устраивали вечеринки, но и ходили на чудесные балы и праздники, которые устраивали другие люди. Первый — и, возможно, лучший после войны — большой бал был дан в сентябре 1951 года Шарлем де Бестеги, наследником мексиканского состояния, сделанного на серебре, по случаю завершения реставрации его великолепного Палаццо Лабиа в Венеции. Вечеринка вызвала зависть по поводу приглашений и месяцами была предметом разговоров в Лондоне, Париже и Нью-Йорке. Нам с Эндрю посчастливилось быть приглашенными. Он был в костюме восемнадцатого века, а я была в простом белом муслиновом платье с бледно-голубым атласным жакетом, скопированным с портрета Джорджианы, герцогини Девонширской, работы Джона Даунмена.

Бал представлял собой незабываемое театрализованное представление с участием мужчин и женщин в изысканных костюмах. Г-н де Бестеги в огромном парике с ниспадающими золотыми кудрями и богато расшитом парчовом пиджаке стоял на ходулях, чтобы его было легко узнать. Дейзи Феллоуз, регулярно признаваемая самой стильной женщиной во Франции и Америке, была в образе королевы Африки с фресок Тьеполо в Вюрцбурге. Она была одета в платье с леопардовой отделкой, это был первый раз, когда мы увидели подобное (в моде и сегодня, шестьдесят лет спустя), и ее сопровождали четверо молодых людей, раскрашенных в коричневато-красный цвет. Так много женщин грозились стать Клеопатрой, что хозяин решил определить это сам и назначил на роль Диану Купер.

Одним из запоминающихся гостей был Жак Фат, парижский кутюрье, который появился в образе Людовика XIV в головном уборе из белых страусовых перьев ростом с него самого, в переливающемся белом атласном жакете и юбке - похожих на дублет и чулки - расшитых золотом. Сесил Битон, одетый французским кюре и танцующий с Барбарой Хаттон, был стоящим зрелищем. На площади перед палаццо для жителей Венеции предлагались вино, еда и развлечения. По меньшей мере один француз знатного происхождения, считавший, что его должны были пригласить на бал, развлекался среди толпы людей, карабкавшихся по намазанным жиром шестам за цыплятами и ветчиной, и его то и дело навещали роскошные персонажи из палаццо. Когда эта необыкновенная ночь сменилась рассветом, мы поплыли по Большому каналу обратно в отель, отлично проведя время.

В 1953 году Маучер стала правительницей гардеробной новой молодой королевы. Одной из ее обязанностей было составление расписания дежурств для фрейлин, и я вижу, как она, обхватив голову руками, говорит: «Я должна выдержать» — выражение об обзвоне фрейлин. Ее работа была важна даже в повседневной жизни при дворе; а по время коронации ее роль была критически важна. Я не планировала идти на церемонию, так как была беременна пятым ребенком, который должен был родиться примерно в конце июня. Когда ребенок родился намного раньше срока и не выжил, я была не в настроении праздновать и тихо сидела дома, пытаясь оправиться. По прошествии нескольких недель кто-то предположил, что, возможно, меня это приободрит, тем более что Стокер должен был быть пажем Маучер и нести ее корону во время процессии. Позволить Стокеру играть такую ​​значительную роль было большой уступкой со стороны граф-маршала, который отвечал за церемонию: минимальный возраст для пажей был двенадцать лет, а Стокеру было всего девять, но он считался «надежным». Маучер и Эндрю уговорили меня пойти, и я очень рада, что они это сделали.

Затем возникла проблема, что надеть, поскольку было ясно, что Маучер наденет парадное платье, которое бабушка Иви тщательно убрала на хранение в 1937 году после коронации короля Георга VI. Чатсуорт, как всегда, пришел на помощь. Было несколько жестяных ящиков со старой униформой и другими реликвиями. В тщетной надежде найти что-нибудь для меня, мы начали просматривать их, и, о чудо, из-под массы папиросной бумаги в коробке, где хранилась одежда Маучер, появилось второе парадное платье супруги пэра темно-красного цвета. Бархат был исключительного качества, такой мягкий, что вы даже не замечали, что касаетесь его, и такого чистого, яркого темно-красного цвета, что вы зажмуривались. Чудесным образом платье подошло; мы нашли то, что искали. Но была загвоздка: в отличие от платьев других супруг пэров, оно было с открытыми плечами. Маучер или Эндрю попросили у королевы разрешения надеть платье в этом нестандартном стиле, и разрешение было получено. Стокер надел униформу, которую надевали в последний раз в 1911 году на коронацию Георга V, и она вполне подошла ему.

Взялся за гуж - не говори, что не дюж: Эндрю и я отправили в Лондон парадную Чатсуортскую карету, чтобы мы могли эффектно прибыть в аббатство. Карета была проверена на пригодность для езды по дорогам, пара крепких серых лошадей и кучер были наняты из конюшен Red House в Дарли-Дейле, а два крепких фермера из Чатсуорта, втиснувшись в девонширские ливреи, должны были ехать в качестве свиты сзади. Карету доставили поездом в Лондон, а лошадей поставили в конюшню Watney’s Brewery. Несмотря на то, что карета выглядит большой, в ней на удивление мало места для пассажиров. В то холодное, дождливое июньское утро мы с Эндрю едва смогли втиснуть Стокера на сиденье между нами и покатили по Парк-лейн к Пикадилли. Мы подождали, пока карета Джерри Веллингтона догонит нас из Эпсли-хауса, а затем парадным шагом направились к Сент-Джеймс-стрит, где толпу угощали красивым Генри Батским (в одиночестве, так как он был между двумя браками) в желтой карете с хорошими рессорами, более быстрой версией, чем наша, запряженной парой умных, вышагивающих хакни. Люди, ждавшие на пустынных, дождливых улицах, многие из которых простояли там всю ночь, были рады, что им есть на что посмотреть.

Наш маршрут привел нас на Виктория-стрит, а затем мы заблудились. Ни кучер, ни наши фермеры не знали Лондона, и мы общались с ними только с помощью шнурка, прикрепленного к пуговице на пальто кучера. Энергичные рывки говорили кучеру, что что-то не так, но не что именно. Бедняга Эндрю обливался потом от беспокойства, что мы опоздаем и Стокер не найдет Маучер. Он опустил окно, что было непростой задачей, так как оно было сделано из настоящего тонкого стекла, а кожаный ремешок, на котором оно держалось, был так тщательно отполирован, что мог выскользнуть из его руки. Он высунул голову и повернулся так, чтобы кучер слышал его инструкции: «Направо, налево» — сцена привела толпу в восторг, — пока, наконец, мы не достигли входа в аббатство.

Все шло гладко, и организация была безупречной. Стокера увели искать бабушку, я присоединилась к женской части конгрегации, а Эндрю - к пэрам. Я никогда не видела фотографии супруг пэров в сборе, и жаль, если ее нет, потому что, молодые и старые, они представляли собой необычайно красивое зрелище. Они потрудились над тем, чтобы выглядеть как можно лучше: деревенские дамы сходили в банк, чтобы забрать фамильные бриллианты, а городские провели утро в парикмахерской и вышли с блестящими результатами. Все были одеты похожим образом (кроме меня с обнаженными плечами) и эффект был как массовка в роскошном кинопроизводстве.

Все взоры были прикованы к монарху, посвящавшей себя служению своему народу. Когда архиепископ Кентерберийский возложил корону на ее голову, а пэры надели свои короны, море рук в белых перчатках, поднятых синхронно, было незабываемым. Аббатство было освещено для телекамер, и впервые были видны самые темные уголки. Это было захватывающее и волнующее сочетание великолепия и торжественности, объединение церкви и государства. (Мне было интересно, что бы сказали обо всем этом калифорнийские коммунисты, мои товарищи в прошлом году.) Маучер исполнила свою роль в совершенстве. Я никогда раньше не видела, чтобы она стояла так прямо, и это подчеркивало ее красоту. На Стокера действительно можно было положиться, если не считать одного широкого зевка, пойманного фотографом. Я не помню, что происходило с нами потом, как мы добрались до дома или как провели остаток дня, но я остро осознавала, что мне повезло оказаться в аббатстве, где на моих глазах творилась история.

Двадцать восемь лет спустя Эндрю и я были приглашены на свадьбу принца Уэльского и леди Дианы Спенсер. Празднование началось за два дня до этого с вечеринки для сотен человек в Букингемском дворце. Эмма, Эндрю и я обедали на Честерфилд-стрит, где к нам присоединился отец Гарри Уильямс, который был настоятелем часовни Тринити-колледжа в Кембридже, когда принц Чарльз был там студентом.

В Букингемский дворец есть два входа, когда устраиваются большие вечеринки, и в приглашении четко указано время прибытия, но, казалось, весь Лондон спешит во дворец одновременно, и на вход выстроилась длинная очередь. Нам повезло, что у нас был «входной» пропуск, выдаваемый дипломатам, правительственным чиновникам и некоторым другим, поэтому мы смогли пройти через боковую дверь у Королевской галереи, где обнаружили толпу людей и, по-видимому, неподвижную очередь на лестницу. Мы заметили архиепископа Кентерберийского Алека Дугласа-Хьюма и Квинтина Хейлшема, лорда-канцлера, который был одет в старомодное придворное платье с кружевными манжетами и бриджи до колен и выглядел как озорной мальчишка с зачёсанными волосами. Мы все печально смотрели на очередь, когда какой-то знающий человек сказал: «Давайте поднимемся на лифте». Итак, вся эта разношёрстная компания, включая дородного отца Уильямса, поднялась на лифте, и когда дверь открылась, мы оказались как раз там, где королева и принц Филипп принимали своих гостей.

Зрелище было лучше любого фильма. Все женщины приложили усилия, чтобы выглядеть как можно лучше, что сегодня редкость, и были одеты в новые или, во всяком случае, чистые платья, и достали все, что блестело, чтобы вставить в прическу. Мужчины, некоторые в незнакомой иностранной форме, выглядели великолепно, и также были обычные вкрапления африканцев в разноцветных одеждах. Дворец привлекает для таких случаев прислугу со стороны, и униформа некоторых лакеев была им не совсем по размеру. Я часто встречала старых друзей среди отставных дворецких и искала взглядом Генри Беннета, который был лакеем в Чатсуорте, прежде чем стать пажом королевы. (Королева звала его «Беннет», а я звала его «Генри», отчего чувствовала себя современной.) Я не видела его в тот вечер — вероятно, он находился в верхних слоях атмосферы зала для ужина, где королева и королевская семья принимали иностранных гостей.

В 1:30 ночи Эндрю объявил: «Мы идём домой». Его зрение начало ухудшаться, и вечеринки стали его напрягать. Как только он решал, что хочет вернуться домой, он незамедлительно шел домой. Но в ту ночь все было не так просто. Толпа все еще была огромной, и я не могла вспомнить, по какой лестнице нужно идти, чтобы добраться до нашей машины. Я была почти в отчаянии, когда увидела лорда Маклина, лорда-камергера, которого я знала с тех пор, когда он был старшим скаутом. Я схватила его за шиворот и сказала: «Ты ведь бойскаут, сделай дружескую услугу? Покажи нам выход». Он выглядел удивленным, но, будучи хорошим скаутом, отвел нас вниз и направил в проход, который в конце концов привел к боковой двери.

На следующий день я пожалела, что мы не остались дольше. Эмма осталась, и в самом конце вечеринки какой-то высокопоставленный военный срезал своей саблей воздушные шары с потолка. Вдовствующие знатные дамы толпой бросились к ним, сражаясь, как сумасшедшие, за бело-голубые сувениры, чтобы забрать домой для своих внуков. Эмме удалось заполучить три, по одному на каждого из ее детей.

Следующей ночью мы присоединились к огромной толпе, ожидавшей фейерверка в Гайд-парке. Частью волшебства тех дней и ночей была теплая безветренная погода — первые погожие дни ненастного лета — и выход ночью на улицу был похож на поездку в южную страну. Казалось, темнота длилась целую вечность, но когда, наконец, начался фейерверк, он был впечатляющим. Выбраться, однако, из нахлынувшей полумиллионной толпы было трудно. Люди не толкались намеренно, но не могли удержаться, так как их толкали сзади, и несколько человек были вжаты в ограду на Парк-лейн.

Когда нас несло в этом человеческом потоке, я чуть не упала на маленькую старушку. Я спросила ее, все ли с ней в порядке и есть ли с ней кто-нибудь. Она, естественно, была очень испугана и сказала, что она одна. Мы с Эндрю поставили ее между нами и ждали за деревом, пока не схлынет толпа. Она сказала нам, что живет в Брикстоне, и я спросила ее, как она собирается вернуться домой. «Я не пойду домой, — сказала она, — я собираюсь провести ночь на тротуаре Стрэнда, чтобы увидеть, как завтра проедет принц». В последний раз я видела ее, когда она целеустремленно шла к Пикадилли, решив не пропустить веселья. Она была одной их многих представителей толпы в тот день: жительницей Лондона и ярой монархисткой, и ничто не могло помешать ей продемонстрировать это.

Еще одним памятным событием того десятилетия было девяностолетие Сибил Чамли, которое было великолепно отмечалось в Хоутоне в 1984 году. «Ты просто не можешь себе представить красоту всего этого», — писала я Пэдди Ли Фермору:

Этот потрясающий Каменный зал, украшенный для празднования, заставил меня задуматься о том, что я никогда больше не увижу ничего столь прекрасного, золотые тарелки, раскопанные в подвале Д. Роксэведжем, орхидеи на каждой полке, потому что дарители в основном ухватились за цветы, и каким-то образом Сибил и есть орхидеи, нарциссы ей не подходят, севрский фарфор и сам зал, украшенный, но как-будто и нет, потому что все было одного цвета, а именно - камня. О Боже, это было прекрасно. Все их старые слуги пришли, чтобы делать свою работу, и они сделали это самым чудесным образом.

Булочка [Королева-мать] надела что-то блестящее, принцесса Александра — что-то потрясающее из шелковой шотландки с огромными рукавами, герцогиня Кентская пришел одетая как священник — черный шелк с белым воротником и манжетами — мы все приложили чудовищные усилия, драгоценности были в изобилии и, что редкость, людей было ровно столько, сколько нужно. В окружении Белой Утки Удри, многих Гейнсборо, матери Сибил работы Сарджента, белки Гольбейна и «Вещей моего брата Филиппа», явно безвкусных среди местного набора Кента, французских часов, окруженных своего рода бриллиантами, восточных штучек слишком маленького размера, но добавляющих многое, члены королевской семьи, семь минут безостановочного фейерверка сквозь толстые решетки остекления и старые стекла, полные дефектов и искажений, огни и цветы повсюду. О, попробуй представить это зрелище. ОНА была одета в розовое платье из бархата и атласа, сшитое для ее матери в 1901 году. Герцог Графтон сказал несколько добрых слов после обеда, и она, поклявшись после этого, что не подозревала, что кто-то собирается это сделать, ответила самым блестящим образом. Она процитировала слова Горация Уолпола о том, что вдовы так же обычны, как камбала. Тот факт, что Королева и вся остальная ее шайка были там, усиливал сказочное ощущение. Эти комнаты были созданы для всего этого, как и Сибил. Я все думала, как мне повезло оказаться там.

Пять лет спустя, в День подарков, 26 декабря, Сибил нашли мертвой в постели, с очками на носу и книгой в руках. О, как я любила ее.

В 1996 году королева наградила Эндрю Орденом Подвязки, который датируется четырнадцатым веком и является личным даром монарха. Это высшая награда из всех, и я никогда не видела Эндрю таким взволнованным или таким растроганным. Мы были в Лисморе, когда пришло письмо из Букингемского дворца, и он радостно помахал им над головой. Я вспомнила тысячу и одну вещь, которую он сделал для всевозможных организаций в Дербишире, годы государственной службы в других местах, и бесчисленные вечера, которые он провел на мероприятиях, когда мог бы быть в своей заваленной книгами гостиной, и я подумала, насколько заслуженной была эта честь.

На церемонии в Королевском бальном зале в Виндзорском замке присутствуют только те, кого принимают в Орден, его действующие члены и их супруги. Эндрю и Тимоти Колманы, два недавно назначенных рыцаря, были представлены один за другим. Я описала то, что последовало за этим, моей сестре Диане:

Они встают слишком близко к Королеве, которая что-то делает с «цепью» и что-то еще со шнуром. Она обладает большим опытом, быстра и аккуратна, и, конечно же, «представляемые» не такие, и возились со шнуром и т.д., пока она не схватила его сама, чтобы продолжить. Язык церемонии волнующий, древний и пугающий, сплошная борьба с вещами и людьми. Все очень трогательно, отчасти потому, что это происходит со времен Эдуарда III, а отчасти из-за медленности каждого движения, как в замедленном кино.

Потом долгое ожидание. Все мы стоим вдоль стен, пока королева приветствует всех, за ней следуют принц Филипп, Друг [принц Уэльский], Булочка [королева-мать] и принцесса Анна. Еще одно долгое ожидание, напитки и сигареты для Дениса [Тэтчера], затем обед в зале Ватерлоо. Я выловила мужа и сына, а Эндрю - двух королев. У меня был точно такой же разговор о Nature Notes с принцем Ф., что и 2 месяца назад, когда я в последний раз сидела рядом с ним. Интересно, заметил ли он это, я не думаю, иначе он подумал бы о чем-то другом. Друг был мил как всегда.

Затем, спустя довольно много времени, жены и Денис вышли на яркое солнце, чтобы пройти к часовне Святого Георгия среди толп людей, у которых были билеты на стоячие места по ходу шествия.

Я с нетерпением ждала ежегодной церемонии Подвязки и обеда после нее, с длинным столом, цветами посередине, скоростью, с которой приносили вкусную еду — никаких валанданий для тех, кто медленно ест — и лотереей, с кем я буду сидеть. Раньше я молилась, чтобы это был не Тед Хит, а, если повезет, фельдмаршал лорд Брамолл с его длинной и выдающейся армейской карьерой, человек на миллион. Но кем бы ни был мой сосед, все проходило слишком быстро. Шествие от замка к часовне Святого Георгия напоминало сцену из какой-то античной драмы: рыцари в бархатных мантиях и черных шляпах с белыми перьями, а глашатаи в костюмах игральных карт. Орден ограничен двадцатью четырьмя некоролевскими рыцарями. Так как это дар на всю жизнь, многие из них старые и всегда присутствует пара инвалидных колясок. Водитель Эндрю рассказал ему, что другие водители устроили тотализатор, делая ставки на то, кто из этих почтенных леди и джентльменов первым создаст вакансию. Лорд Лонгфорд обычно приезжал на лондонском такси, которое выглядело забавно, зажатым между «бентли». Он с трудом влезал и вылезал, и постоянно существовала опасность того, что какая-нибудь важная часть его одежды оторвется.

Как и во многих английских церемониях, мужчины в своих нарядах заставляли выглядеть тусклыми даже самых нарядных женщин. Мы, самки фазана, спускались с холма к крыльцу Галилеи и успевали мельком разглядеть приглашенную толпу по обеим сторонам дороги — мне редко удавалось разглядеть контингент Чатсуорта, но я знала, что они там — прежде чем гурьбой войти в часовню и обосноваться в капелле. Над нами висели знамена членов ордена, и нужна была степень доктора геральдики, чтобы знать, где чей герб. Потом было возвращение на холм в Виндзорский замок, чтобы выпить чаю и кофе со льдом, а затем возвращение домой к реальной жизни до следующего года.

Сегодня я посещаю гораздо меньше вечеринок, но вечеринка, устроенная в 2009 году сестрой Терезой Кезик, которую я полюбила с тех пор, как она впервые приехала в Чатсуорт как подруга Стокера в начале 1960-х, была превосходной. Она проводилась в монастыре кармелиток в Куиденхеме, Норфолк, в ознаменование двадцатипятилетия пребывания Терезы в Ордене кармелиток. В детстве Тереза ​​пользовалась огромной популярностью, всей душой погружаясь во все, что бы ни происходило, и заставляя все «идти» — в противоположность многим ее современницам, большинство из которых молчали и прятались под завесой волос, со свитерами, натянутыми до ушей. Для меня, бедной старой хозяйки, они были бесполезны, и мне приходилось все делать самой — кроме тех случаев, когда приходила Тереза. Теперь, вот уже четверть века она вела монашескую жизнь в молитве, трудах и постах.

У сестры Терезы трое братьев и бессчетное количество кузенов, многие из которых, как и я, остановились на ночь перед вечеринкой в ​​Хэтфилд-Хаусе. Радость той ночи с Робертом и Ханной Солсбери стала для меня тем более примечательной, что я помнила старые дни в Хэтфилде, когда к католикам относились неодобрительно. Люди, поднимавшиеся по ступенькам автобуса, который отвез нас на праздничную мессу Терезы, не могли бы собраться вместе под этой крышей, когда я впервые увидела это место в 1943 году.

Когда мы приехали, часовня была полна народа. Тереза ​​была единственной монахиней, а службу отправляли священники. Я мало что помню из того, что было сказано, мой ум был полон мыслей о Терезе в молодости. Даже сейчас, сорок лет спустя, я все еще ощущаю ее отсутствие всякий раз, когда собираются ее современники. После мессы мы вышли из часовни и встали снаружи. Гости замолчали, когда старший брат Терезы, Генри, начал говорить. Тереза ​​стояла рядом с ним, держа в руках большой колокольчик.

Слова Генри были полны поддразнивания и воспоминаний о старых днях, и внезапно они оба снова оказались в детской. Тереза ​​слушала, смеясь и плача попеременно, и когда она чувствовала, что Генри собирается сказать что-то неприличное, она громко звонила в колокольчик, чтобы заглушить его. Это было великолепное выступление с обеих сторон. После этих формальностей Тереза ​​засуетилась, чтобы убедиться, что ее гостей накормили и напоили шампанским. Когда все закончилось, она вернулась в свою безмолвную жизнь молитвы.