Wait for Me!: Memoirs of the Youngest Mitford Sister. Глава 20. Часть 2.

Несмотря на беспокойство за Эндрю, которое всегда присутствовало, мне нравилось принимать гостей в Чатсуорте; не на официальный прием, когда хозяева приглашают людей из списка, а гости соглашаются, потому что это часть их работы, а принимать друзей, которые приезжают погостить. Вскоре после того, как мы переехали в дом, на одну или две ночи приехал Сесил Битон. Я гордилась новым бордюром клумбы вокруг Оранжереи, который был засажен ярко-красными растениями и несколькими оранжевыми цветами — поразительное противоядие от пастельных тонов, которые тогда предпочитали ландшафтные дизайнеры. Я отвела Сесила, чтобы посмотреть на него. "Это ужасно, — проблеял он. — Это раздражает сетчатку". Сесил жил в Реддиш-хаусе в Бродчоке, одном из тех уилтширских домов, в которых так красиво и легко жить, что чувствуешь, что нигде не может быть так хорошо. Он был набит всем, что привлекло его внимание, и потому оно и стало модным. Безделушки, фарфоровые предметы, украшения, шали, бронза были разбросаны по всем поверхностям, в том числе и в оранжерее, где поливать растения, должно быть, было непросто. Я гостила в Реддише, когда Софи училась в соседней школе Хэнфорд, и когда я привезла ее на ланч, мое сердце едва не выпрыгнуло из груди, когда десятилетняя девочка взмахнула своим тяжелым зимним пальто, едва не задев груды драгоценных предметов.

Сесил был замечательным хозяином, всегда беспокоясь об удобстве гостей. Возможно, это было слишком театрально, но театр был частью его ремесла. Во время войны Рекс Уистлер, леди Джулиет Дафф, Сесил и еще несколько талантливых и взыскательных людей, живших недалеко от Пемброков в Уилтон-хаусе, организовали пантомиму. "Хайль, Золушка" стала незабываемой благодаря Сесилу в роли Уродливой Сестры. В черном бархатном платье без украшений — ни броши, ни ожерелья, ничего, кроме тонкого облегающего творения с длинными рукавами, которое портнихи называли «футляром», — он раскачивался, напевая: «Не смотри сейчас, там Гитлер совсем рядом за тобой». Это была одна из лучших вещей, которые я видела на сцене.

В 1976 году леди Берд Джонсон, вдова президента Джонсона, привезла в Чатсуорт свою дочь Линду Берд. Мы совершили поездку по соседним домам, садам, деревням и общественным зданиям, пытаясь показать нашу часть Англии в лучшем виде. Эндрю и я были рады возможности познакомиться с нашими гостями: более спокойной, очаровательной пары вы и не надеялись найти. Перед отъездом леди Бёрд сказала мне, что тем летом собиралась в Грецию и читала о ее древней истории. «Я пытаюсь выяснить... кто... кого... убил...», — очень медленно сказала она со своим прекрасным южным акцентом.

В 1979 году выставка «Сокровища Чатсуорта» побывала в нескольких американских музеях. Меня пригласили на открытие в Художественный музей Кимбелла в Форт-Уэрте, а леди Бёрд пригласила меня посетить ранчо Джонсона в Остине — все это для меня было новым и захватывающим миром. Предисловие к каталогу выставки написал профессор сэр Энтони Блант, хранитель картинной галереи королевы. Он должен был остановиться в Чатсуорте, чтобы посмотреть произведения искусства, и я с нетерпением ждала его визита. Нэнси и Диана были на одной из его лекций в Париже и влюбились в него, и я знала, что его ученики уважали его.

На деле же я была разочарована, и мне было трудно разговаривать с моим гостем. Эндрю отсутствовал, и ужины в те два вечера, что сэр Энтони гостил у нас, казались бесконечными. Возможно, он ожидал, что я приглашу гостей, чтобы встретиться с ним; ему определенно было скучно. Я была рада, когда пришло время ему уехать и увезти с собой свои холодные глаза и неприятный характер. То, что случилось дальше, было неожиданным. Проснувшись утром в день открытия выставки в Кимбелле в своем номере в отеле в Форт-Уэрте, я включила телевизор и увидела на экране худое, мрачное лицо сэра Энтони и скандал, связанный с разоблачением его как предателя. Телефон начал звонить. Ввиду такого невероятного развития событий, должны ли мы изъять каталог из продажи? После долгих обсуждений было решено этого не делать. Каталог был распродан, и ему и его опальному автору было уделено больше внимания, чем лучшим экспонатам, которые предоставил Чатсуорт.

Леди Бёрд Джонсон уделяла мне много времени и отвезла меня в Центр Гарри Рэнсома в Остине, где я увидела письма Ивлина Во, написанные его аккуратным мелким почерком, и множество работ моего кумира, Эдварда Лира. Всякий, кто может написать стихотворение вроде «Эйконд из Свота» или написать такие пейзажи, как «Город Сиракузы в Мэдресфилд-Корт», достоин почитания. Изучив эти сокровища, я случайно подняла глаза и увидела в верхней части витрины три картонные коробки с надписью «Джессика Митфорд» крупными буквами. Я спросила, могу ли я посмотреть на них. Библиотекарь извиняющимся тоном сказал мне, что содержимое не рассортировано, но он достал одну, и в ней были случайные заметки моей сестры — приглашения на ужин, списки покупок и тому подобное. Когда позже я спросила Декку, как они туда попали, она сказала мне, что Центр заплатил огромную сумму за то, что она собиралась выбросить. Чудеса да и только, но я была рада найти частичку дома в этой далекой стране.

Вернувшись на ранчо после наступления темноты, леди Бёрд повела меня в сад, чтобы показать мне свое джакузи, первое, когда-либо увиденное мной. Мы залезли в него и поплескались, освещенные прожекторами и окруженные охраной. Соседи пришли на ужин и прилетели на своих самолетах. Поздно ночью мы стояли и махали на прощание, когда красивые маленькие самолеты взлетали в звездное техасское небо, как будто в этом не было ничего необычного. На следующее утро Леди Бёрд спросила меня, не хочу ли я отправиться с ковбоями сгонять скот. Конечно, я хотела. Меня не разочаровали красивые мужчины, одетые так, как я часто видела в фильмах, со шляпами Стетсон, клетчатыми рубашками, кожаными гетрами, ковбойскими сапогами и шпорами, но я была удивлена, когда они указали на вертолет вместо лошади, и мы взлетели с ковбоем за штурвалом. Эта шумная машина гнала герефордских коров, она гудела и виляла, загоняя животных в открытые ворота загона. Я наслаждалась этим новым опытом, но удивлялась, зачем пилот-ковбой надел шпоры.

Когда дядя Гарольд стал очень стар, он жил у нас неделями. К тому времени он стал слаб, и ходить ему было нелегко. Однажды днем ​​я встретила его в коридоре, он выглядел довольно встревоженным и беспомощным. «Беда с этим домом, — сказал он, — в том, что для того, чтобы выбраться из него, нужно выбросить две шестерки». Он спал в красной бархатной спальне, выходившей в оживленный коридор на втором этаже, и иногда любил ложиться спать рано с чаем и хлебом с маслом на ужин. Однажды вечером он услышал, как мы разговариваем возле его спальни, и не мог пропустить беседу. В дверях появилась фигура в пижаме и халате, потребовала шампанского и провела веселый вечер с людьми на поколения моложе себя. Он знал свои реплики и выливал их на свою аудиторию. Софи часто хотелось оказаться где-нибудь еще, поскольку она слышала все это раньше, напоминая мне о Джереми Три в славном Дитчли во время войны. Уинстон Черчилль жил там в полнолуние, когда Чекерс и Чартвелл были легкой мишенью для вражеских бомбардировщиков, и разглагольствовал за обеденным столом. Большинство гостей были зачарованы, но не Джереми, который страстно желал лечь спать и широко зевал, пока оракул говорил, что не оставалось незамеченным.

Пообедав с нами, дядя Гарольд удалялся в кресло в своей спальне, держа сигару над плетеной корзиной для бумаг — можно ли представить себе что-нибудь опаснее? Он был почти слеп и увлекся «Говорящими книгами», особенно Троллопом, которого, должно быть, знал наизусть. Однажды он сказал мне очень серьезным голосом, что с Троллопом случилось что-то странное, и он не может этого понять. Я взглянула на конверт и увидела, что это "Счастливчик Джим" Кингсли Эмиса. Когда Эндрю был в Лондоне, я часто оставалась наедине с дядей Гарольдом. Не будучи сильна в политике, тем не менее, я была зачарована, слушая о людях, которых он знал и с которыми работал в течение многих лет. Его хорошие манеры были таковы, что он никогда не намекал, что предпочел бы более умного собеседника за обедом, и относился ко мне так, как если бы я была таким же стареющим бывшим премьер-министром. Над ним было легко смеяться, но и с ним было легко смеяться. Когда миссис Тэтчер стала премьер-министром, она попросила его навестить ее. "Это была хорошая идея, — сказала я. — Ты говорил?" "Нет, говорила она".

Принц Уэльский приехал в июне 1984 года, чтобы поговорить с дядей Гарольдом наедине. Что сказал ему дядя Гарольд, я не знаю, но они стали хорошими друзьями, и принц чувствовал, что время потрачено не зря. Недавно он напомнил мне, что попросил список для чтения, чтобы заполнить пробелы в своих знаниях, и что Эндрю и дядя Гарольд прошерстили книжные полки, чтобы составить такой список. Он говорит, что это бесценно для него до сих пор. После этого принц останавливался в Чатсуорте всякий раз, когда у него поблизости были официальные мероприятия, и ему часто удавалось остаться еще на день и провести его на Мейнелловской охоте. В декабре он привозил целые мешки рождественских открыток на подписание — рутинная работа, которая означала установку дополнительного стола в его комнате для, казалось, бесконечных стопок. Принцу нравилась возможность свободно гулять по лесу и по болотам, исследуя незнакомую местность. Если он встречал пешеходов, и они узнавали его, они уважали его личное пространство, приветствовали его и шли дальше. В один из зимних выходных я отвезла его посмотреть на красивую мельницу конца восемнадцатого века в Крессбруке. Знак «Дорога закрыта» остановил нас как раз перед тем, как мы достигли пункта назначения. Принц вышел из машины и постучал в дверь соседнего коттеджа. Через некоторое время дверь открыл мужчина, и принц спросил его, можем ли мы проехать дальше. Мужчина почесал затылок, уставился на посетителя и очень медленно спросил: «А я вас где-то раньше не видел?»

Обычно, когда принц приезжал погостить, собиралась большая компания друзей, и мы наслаждались этим в полной мере, но не было возможности познакомиться с ним поближе в толпе людей, которые все хотели с ним поговорить. Однако в марте 1988 года принц в компании друзей катался на лыжах в Клостерсе, когда их настигла лавина. Он чудом избежал смерти, но двоих его близких друзей накрыло, и один из них погиб. Это было огромное потрясение. Когда оставшиеся в живых в трауре вернулись домой, мне пришло в голову, что у принца, чей дневник заполнен едва ли по часам, теперь есть несколько дней впереди, на которые ничего не запланировано. Я поговорила с Эндрю, и мы решили, что я позвоню личному секретарю принца и скажу, что мы будем очень рады, если принц приедет в Чатсуорт, чтобы заниматься тем, что хочет — гулять, разговаривать, быть с нами или оставаться наедине — и к нашему восторгу он принял предложение. Именно в те дни медленного восстановления после шока и смерти его друга я узнала его. Наша дружба пережила хорошие и плохие времена для нас обоих, и я ценю ее больше, чем могу сказать.

С начала 1990-х моя нью-йоркская подруга Джейн Райтсман, дизайнер Оскар де ла Рента и его жена Аннет гостили у нас каждое лето. Поскольку они всегда приезжали в одно и то же время года, существовал предел ассортименту цветов, которые главные садовники Чатсуорта, Джим Линк, а позже Иен Вебстер, могли выращивать для обеденного стола. Какими бы хорошими и эффектными ни были вьющиеся розы, мы вскоре перебрали сорта Bobby James, гималайские пудрово-розовые и им подобные, так что я попробовала цыплят. Кохинхинский петушок был вымыт по этому случаю и усажен на сене в одном из прямоугольных стеклянных контейнеров, сделанных много лет назад для батарей турбинного зала. Это был спокойный старичок, и он не возражал против своего нового окружения. Пара кур неизвестного происхождения занимала еще один стеклянный контейнер, и, по счастью, в то утро вылупились цыплята породы вельзуммер и белый леггорн, так что прямо перед обедом я поместила их в маленькие фарфоровые корзинки, выстланные сеном, чтобы они не замерзли. Серебряные ведерки со льдом от Пола Сторра были наполнены коричневыми и белыми яйцами, и наш водитель, Алан Шимвелл, который помогал с курами, подложил яйцо в так называемое гнездо, в котором находились две курицы. Наши усилия произвели желаемый эффект на наших американских гостей, но старый кохинхинский петух оставался равнодушным к их громкой реакции на его присутствие и присутствие его супруг; а цыплята, по-видимому, думали, что все это вполне нормально, поскольку они жили на этом свете всего двенадцать часов.

На следующий год пришлось придумать что-нибудь получше. Поросята. Снова достали стеклянные контейнеры, и полдюжины поросят, сытых, насосавшись молока от свиноматки, крепко спали на своих соломенных подстилках посреди обеденного стола. Украшение простояло недолго. «Это уж слишком, — сказал Эндрю после первого блюда. - Генри, убери этих свиней со стола». Итак, Маргарет Норрис, управляющая фермой Чатсуорт, устроившая мизансцену, пришла, забрала своих любимых поросят и отнесла их к матери. На следующий год живого инвентаря больше не было. Я сделала все, что могла, но больше ничего не было. Я прибегла к рисункам старых мастеров на миниатюрных мольбертах перед каждым местом, которые, как я думала, могут понравиться нашим гостям, поскольку и Джейн, и Аннет являются признанными столпами Метрополитен-музея, который занимается такого рода вещами. Я не думаю, что Рафаэли, Рембрандты и К° были забрызганы соусом или мороженым и после обеда вернулись на свои холодные, неприветливые, кондиционированные полки под тремя замками. Я бы предпочла одного из поросят Маргарет.

Прием гостей полон подводных камней. Посол Испании в Лондоне Сантьяго де Тамарон и его жена Изабелла приехали в Чатсуорт в один из летних выходных. Сантьяго является поклонником Пэдди Ли Фермора, который, по его словам, был причиной его желания приехать в Англию, так что между нами была связь. Он устроил вечеринку в честь Пэдди в посольстве, где все поклонники Пэдди и потенциальные подражатели декламировали, пели во весь голос и соперничали за внимание. Сам Пэдди был в Греции, поэтому мы попросили других друзей встретиться с Тамаронами. Я уже собиралась познакомить их с Изабеллой, когда из головы у меня все вылетело. Ее имя вылетело у меня из головы, и я в панике сказала: «Позвольте представить вам... Миссис Создание?» Вместо того, чтобы уйти в гневе, Изабелла повеселилась. Мы остались друзьями, и теперь она подписывается «Создание».

Я познакомилась со скульптором Элизабет Фринк, когда гостила у Эдварда и Камиллы Казалет, старых друзей, живущих в Сассексе. Выросшая в армии, голубоглазая, красивая Лис, которую легко насмешить, оказалась совсем не такой, какой я ожидала, и обладала тем необыкновенным характером, который можно скорее почувствовать, чем описать. Кое-что из этого сохранилось в ее работах, и больше всего мне нравятся ее животные — лошади и собаки исключительного качества и характера. Если выбирать из лошадей, я думала и до сих пор думаю, это «Боевой конь» 1991, в которого я влюбилась, когда впервые увидела его в гипсе в ее студии в Дорсете. Я всегда предпочитала тяжеловозов чистокровным лошадям, шайров и шетландских лошадей скаковым, и здесь было воплощение всего, чем я восхищаюсь: хвост заплетен, уши назад, голова и глаза предупреждают, что он вот-вот ударит и укусит. Я так хотела увидеть его в Чатсуорте и знала, куда его поставлю. После обычных препятствий, связанных с попытками убедить попечителей купить его, Боевой Конь прибыл, вместе в его создательницей, которая хотела посмотреть, где он расположится, и проконтролировать его установку. Он путешествовал в фургоне (где же еще) и был переставлен в ковш JCB, который катил по саду, управляемый Брайаном Гилбертом, экспертом по точности. Брайан мог бы передвигать фарфорового боевого коня, не повредив его, и этот бронзовый парень не представлял труда. Лис одобрила место на южном конце канала, обращенное к Старому парку, где, должно быть, паслись его предки. Я была в восторге от всего действа и от того факта, что теперь Чатсуорт обладал монументальным образцом искусства Лиз. У меня тоже есть несколько ее работ, благодаря продажам одной или пары книг: собаки, которые как живые.

Мы с Лис обе любили домашнюю птицу, и однажды она написала мне, что ее любимый петух, Реджи, заболел и что она отвезла его к ветеринару. Нарисовалась такая картина: знаменитая дама ордена Британской империи, почетный компаньон и королевский академик, сидит с петухом на коленях в очереди в приемной ветеринара. Это было напрасно: Реджи умер. Сама Лис была уже смертельно больна, когда приезжала посмотреть на установку Боевого Коня и, к моей неизменной печали, вскоре последовала за Реджи на тот свет.

За все годы, что я жила в Дербишире, мы с Эндрю обедали в частных домах всего четыре раза; в каждом случае это был обед, который шериф графства устраивал для судей Высокого суда, когда они находились в округе, что было одной из обязанностей обладателя этой древней должности. Другие ужины — гражданские, благотворительные, ежегодные торжества для клубов и ассоциаций, от Ротари и ЖИ до гольфа — сменяли друг друга быстро и часто, но они не проводились в частных домах. Мы жили тем, что можно было бы назвать «полноценной общественной жизнью», как в Лондоне, так и с друзьями в деревне, и когда мы были дома, было слишком много дел, чтобы идти куда-нибудь ужинать. Раз в пятнадцать лет было достаточно.

Один из этих обедов выделяется на фоне остальных. Это было в аббатстве Калк, недалеко от Тикнолла, в 1961 году, когда Чарльз Харпур Кру был старшим шерифом Дербишира. Чарльз был отшельником, который вел очень уединенную жизнь в очень уединенном доме, в своем собственном маленьком королевстве, спрятанном в огромном парке на юге Дербишира. Ужин для судей, должно быть, был для него огромным усилием. Из-за мероприятия в Лондоне Эндрю не мог приехать, поэтому я поехала одна. Полная любопытства относительно того, что я должна была там обнаружить, я надела свое лучшее вечернее платье и села в машину, чтобы ехать в Тикнолл сырой ноябрьской ночью с перспективой тумана.

Проехав каких-то сорок миль, мы достигли входа в парк. Белых линий разметки и дорожных столбиков больше не было; тайная дорога была того же цвета, что и мертвая трава, а дубы, пораженные возрастом, казалось, угрожали моей вторгшейся машине. Туман клубился вокруг нас, пока мы ползли по, казалось бы, бесконечной аллее, тревожно близко огибая пруды и избегая призрачных ланей на узких изгибах и поворотах. Я подумала, что мы заблудились, когда из-за поворота появился тусклый свет. Занавески на первом и втором этажах аббатства Калк были раздвинуты, и комнаты освещались только свечами, чего я никогда раньше не видела в доме таких размеров; даже масляные лампы не усиливали мерцающее пламя. Судьи, должно быть, подумали, что попали в сказку. Я, конечно, так и подумала.

Меня провели через холодный и каменный зал, стены которого были украшены не обычными рогами, а головами лонгхорнов, чьи сужающиеся рога почти смыкались над их мордами и, должно быть, касались земли, когда они наклонялись, чтобы щипать траву, почти не давая их языкам дотянуться до травы. Как они умудрялся есть, я не знаю. Хозяевами были Чарльз, его младший брат Генри и их сестра Эрмин. На столе в столовой тоже были свечи — единственный источник света в этой комнате с высоким потолком, которой, как я полагаю, не пользовались уже много лет. Первым блюдом была дыня, затем холодная говядина, затем дыня вместо пудинга.

После ужина Эрмин отвела гостей-женщин обратно в гостиную, предоставив мужчин их портвейну. "Хотите увидеть няню?" — прошептала она. Я была польщена, что меня удостоили такой чести, и мы поднялись по великолепной лестнице из красного дерева, прошли по коридору и вошли в спальню. Я едва могла различить крошечное древнее существо, свернувшееся калачиком и крепко спавшее в постели. Эрмин разбудила ее. Один глаз открылся, и она еле сказала: «Добрый вечер». Мы оставили ее отдыхать, и когда мы шли обратно в гостиную, Эрмин сказала: «Она была няней кайзера» (предположительно, няней сына кайзера, Маленького Вилли).

Эрмин ударила по голове лошадь на кавалерийском складе Мелтон-Моубрей в начале Второй мировой войны, и Генри сказал мне, что у нее в черепе была серебряная пластина. Несчастный случай повлиял на нее, и она уже никогда не была прежней. Она жила для животных, которые были ее друзьями: лошади, собаки и домашняя птица, в том числе гусь. "Хотите посмотреть конюшни?" — спросила она. Конечно, я бы хотела их посмотреть с Эрмин в качестве проводника, но судьи должны были быть в суде на следующий день, и туман сгущался. Мы вернулись в гостиную, в последний раз поговорили с другими гостями и отправились домой после самого странного вечера, который я помню.

Чарльз Харпер Кру внезапно скончался в 1981 году. Его обнаружили в его любимом парке, где он очевидно устанавливал ловушки для кротов. Его брат Генри сменил его, и в 1985 году, после сложных переговоров по увеличению необходимого капитала, он уступил аббатство Калк Министерству финансов в счет погашения налога на наследство, и оно было передано Национальному фонду. Сейчас дом открыт, и фонд сделал все возможное, чтобы сохранить характер покойных владельцев. Вещи, наполнявшие дом от холла до чердака, в том числе замечательная коллекция предметов естествознания, накопленная за столетия, сохранились до сих пор, а богато украшенная кровать с балдахином — свадебный подарок Пятому баронету и леди Кэролайн Мэннерс от принцессы Анны, дочери Георга II – была распакована. (Она хранилась в упаковочных ящиках с тех пор, как прибыла из Лондона в 1734 году.)

Генри остался жить в крошечной части аббатства, что придавало ему дух прошлого, точно так же, бабушка Иви - Хардвику. К обоим бывшим владельцам относились как к наглядной демонстрации, и посетители были в восторге, обнаруживая их на месте. Генри постепенно избавился от застенчивости и с энтузиазмом занялся общественной жизнью. Мы встречались на всевозможных мероприятиях в Дербишире, и его неожиданная точка зрения на любую тему освежала то, что зачастую было банальной светской беседой. Было очень приятно встретить его в Вашингтоне в 1985 году, когда он сопровождал теперь уже известную кровать на выставку «Сокровищницы Великобритании». Я была с ним, когда искусствоведы из серьезных американских периодических изданий расспрашивали его, почему кровать так и не распаковали. «О, я не знаю, — сказал он, — я полагаю, они были заняты чем-то другим». Друг, который также был с нами, напомнил мне, как встревожился куратор, когда я сказала: «Ложись в постель, Генри, просто чтобы показать всем, что она настоящая». Братья и сестры Харпер Кру были единственными настоящими эксцентриками, которых я когда-либо встречала. Все они умерли, а вместе с ними и тайна. Несмотря на все усилия Фонда, аббатство Калк — прекрасный дом, в котором есть выставка редкостей, но среди них нет Харперов Кру.