Wait for Me!: Memoirs of the Youngest Mitford Sister. Глава 14.

Вскоре после смерти моего свёкра Эндрю сказал мне: «Возможно, Чатсуорт не будет в дальнейшем семейным домом, но я не хочу быть тем, кто откажется от него». Он думал не только о самом доме, саде, конюшнях и обо всем, что связано с Чатсуортом, но и о том, что будет означать его продажа для людей, которые жили там. Это было важным фактором, который нужно было учитывать в борьбе за его сохранение.

1950-е годы были мрачными для этой страны. Карточная система продолжалась до 1954 года, спустя девять долгих лет после окончания войны, и восстановление было мучительно медленным. В нашем случае это было не восстановление, а спуск по наклонной плоскости, с которым мы столкнулись. Многие красивые и важные здания по всей Англии разрушались и их вытесняли монстры. Никто не верил, что такой дом, как Чатсуорт, когда-нибудь снова понадобится, не говоря уже о том, что в нем будут жить потомки семьи, построившей его. Это был период неопределенности. Никаких важных решений в Чатсуорте не принималось, но, тем не менее, пятисотлетнее наследие начало разрушаться.

Хьюго Рид, который был управляющим поместьем в то время, когда оно было заложено правительству, имел значительное влияние, поскольку Эндрю часто отсутствовал и оставлял на него многие повседневные решения. Я пыталась предотвратить некоторые из худших случае святотатств, но зачастую побеждали аргументы в пользу сноса старых зданий и замены их новыми, которые требовали меньше обслуживания. Однажды я разговаривала с Хьюго о Пилсли, деревне в поместье, где он планировал снести ряд двухквартирных коттеджей под названием Саут-Вью. «Почему?» — спросила я. «Ну, они всего лишь викторианские», — был ответ. К счастью, денег на снос не было, и коттеджи с замечательными садами сохранились.

Избыточно викторианскому Барбрук-хаусу, построенному главным садовником шестого герцога Джозефом Пакстоном для себя и своей семьи, повезло меньше. До 1939 года он был домом управляющего поместьем, но с начала войны в нем никто не жил. К концу 1940-х годов он использовался как склад; картофель и пшеницу складировали в столовой и гостиной, и дом пропитался сухой гнилью. Поскольку нам предстояло столько незавершенных ремонтов в коттеджах поместья — мало у которых из них были туалеты внутри здания, не говоря уже о ванных комнатах, — о восстановлении такого дорогого проекта не могло быть и речи, и дом стал жертвой времени. На смену ему пришел уродливый и полезный склад, спроектированный Хьюго Ридом. От былого величия времен Пакстона, включавшего в себя огород площадью девять акров с современными теплицами, дынями и ананасами, остался только симпатичный домик.

Исчезали не только видимые признаки прошлого, моральный дух также упал, поскольку никто не мог представить себе день, когда это место избавится от долгов. Единственным ярким моментом в то мрачное время было то, что дом и сад в Чатсуорте были открыты для публики, и, несмотря на карточки на бензин, посетители приезжали. Хьюго Рид был мудрее и дальновиднее в своих взглядах в отношении будущего самого Чатсуорта, чем в отношении викторианских коттеджей. Он считал, что, несмотря на все трудности, семья – Эндрю, я и наши (тогда) двое детей – должны переехать в дом. Прошло почти двадцать лет с тех пор, как Эдди и Маучер увезли свои вещи, которые они едва распаковали, обратно в Черчдейл, и на первый взгляд идея Хьюго казалась дикой, полностью противоречащей всем нашим усилиям экономить и откладывать, чтобы расплатиться с налогом на наследство. Но Хьюго, как и Фрэнсис Томпсон, который подчеркивал необходимость присутствия семьи в своем письме к моему свекру в 1947 году, считал, что Чатсуорт и его семья неразлучны. Оба они предупреждали, что без радушного хозяина дом станет музеем, таким же бесцветным и безжизненным, как и многие другие.

Первоначальное нежелание Эндрю жить там могло быть связано с печальными воспоминаниями о последних годах жизни его дедушки и, возможно, с отношением его родителей к дому после смерти Билли. Какое-то время мы думали о том, чтобы переехать в Хардвик-Холл, когда бабушка Эви устанет от жизни. Его поразительная красота была сильным притягивающим фактором, но неудобства в виде сильного холода (синицы клевали оконную замазку, пока стекла не выпадали, вызывая ужасные сквозняки) и отсутствие ванных комнат, поскольку их негде было разместить, всегда возвращали нас к более уютному Чатсуорту. К 1957 году Эндрю убедился, что переезд — это правильное решение. Я очень хотела там жить и была в восторге. В прошлом, когда мы гуляли по парку, я часто говорила ему: «О, посмотри на этот прекрасный дом. Интересно, кто там живет». А он говорил: «О, заткнись». А теперь он полностью погрузился в планы.

Как только было принято важное решение переехать в Чатсуорт, жизнь изменилась, и нужно было принимать каждодневные решения. Несмотря на то, что он выглядит таким большим, дом и все его разные комнаты было на удивление легко выучить. Сначала мы обсуждали, какие комнаты использовать. Когда дело дошло до выбора наших спален, мы всегда возвращались к комнатам, выходившим на запад, где традиционно жили герцоги и герцогини. После этого встал вопрос о том, что должно быть гостиной, столовой и кухней. Мы внимательно посмотрели на северные комнаты на первом этаже, но отсутствие солнца было главным недостатком, и мы, естественно, тяготели к трем большим, веселым, южным комнатам на том же этаже. Наша синяя гостиная раньше была классной комнатой тетушек Эндрю, а затем бильярдной; желтая гостиная осталась неизменной, а то, что раньше было золотой гостиной, стало нашей столовой.

Сразу под новой столовой находилась светлая, просторная комната, которую использовала секретарша бабушки Эви, и мы решили сделать ее буфетной. В ней был расписной потолок, который казалось неразумным оставлять открытым, поэтому мы установили декоративный потолок. Мы выбрали место для кухни рядом с буфетной, но это принесло проблему, как доставлять еду наверх. Решение состояло в том, чтобы установить лифт в старом лестничном колодце, который находился с восточной стороны дома, но портрет генерала Монка (основателя Колдстримской гвардии) работы Лели, который был вписан в одну из богато украшенных рам герцога-холостяка (шестого герцога) на стенах столовой мешал входу в новый лифт, как раз там, где должна была быть потайная дверь. Ничего не оставалось делать, как разрезать картину пополам, поэтому, когда дверь открывалась, ноги старого солдата поворачивались, пугая обедающих, но когда она закрывалась, генерал Монк оказывался снова целым, с ногами и всем остальным. Наши гостевые спальни и детские были разбросаны по двум этажам. Когда мы въехали, Софи было два года. В нашей части дома не было лифта, поэтому Дидди таскала малышку по коридорам и вверх по лестнице. Входя в детскую, бедняга Дидди вздыхала: «О боже», и это были первые слова Софи.

Мы превратили садовую дорожку вдоль западной стороны дома в частную подъездную дорогу и входили в дом через западный парадный холл, где он был до того, как в 1820-х годах было построено длинное северное крыло. Поэтому люди, приезжающие посетить доступную для публики часть дома, входят через более величественную северную дверь и холл. Эндрю, который настаивал на том, чтобы как можно большая часть дома была открыта для посещений, очень хотел, чтобы посетители входили через парадную дверь, а не через боковой вход, как мы видели в других домах, недавно открытых для платных посетителей. Маршрут для публики был неприкосновенен, даже несмотря на то, что время от времени его направление менялось. В течение пятидесяти лет эта схема хорошо служила нам и позволяла туристам беспрепятственно перемещаться, посещать парадные залы и спускаться по западной лестнице в часовню.

Как только мы решили, какие комнаты будем использовать и для чего, Эндрю предоставил все остальное мне. Он не хотел слышать о бытовых подробностях и никогда не подвергал сомнению мои решения. Так что теперь у меня была работа — достаточно большая, чтобы занимать каждую минуту моего бодрствования. Бюджет у меня был небольшой и большую его часть пришлось потратить на сантехнику и проводку. (Позже, когда я работала над отелями Cavendish и Devonshire Arms, я привыкла к ограничению своих расходов, но это заставило меня с сомнением относиться к сметам строителей.) Люди спрашивают меня, как я это сделала. Отчасти ответ заключается в том, что, когда ты молод, ты думаешь, что можешь все, но также — просто посмотрите на ту помощь, которая у меня была. Никогда не было лучшей команды, чем сотрудники, с которыми я работала, для которых не было никаких проблем. Главой домохозяйства был ревизор - старомодная должность включала ответственность за домашний персонал и устройство дома, конюшен и садовых построек. У. К. Шимвелл был ревизором, когда мы переехали; Деннис Фишер сменил его; за ним последовал Эрик Оливер, которому, в свою очередь, наследовал его брат Джон. Эрик и Джон были третьим поколением их семьи, служившими в поместье; оба прошли путь от главного плотника до ревизора.

Мы устроили шесть квартир для персонала, в который входили ночной сторож, телефонистка и заведующая швейным цехом. Они поддерживали жизнь в доме своими приходами и уходами, а их глаза и уши были дополнительной охраной. Телефоны были установлены в комнатах, которые никогда не видели такого, заменив звонки, с помощью которых вызывали горничных и камердинеров, которые больше не существовали. Самой сложной и одной из самых долгих операций была установка центрального отопления и водопровода для семнадцати новых ванных комнат, где раньше водопровода никогда не было («Кого моя сестра будет мыть во всех этих ваннах?» — спросила Нэнси).

С новой ванной комнатой, которая относилась к спальне красного бархата на первом этаже, возникли неожиданные сложности. Я хотела, чтобы потолок был ниже. Это было сделано прекрасно, как и все подобные переделки, но свод над окном был выкрашен в белый цвет и был виден со всего парка. Поэтому он был перекрашен в грязно-серый цвет, как небо в Дербишире, и совсем перестал быть заметен. Покраской занималась фирма Chesterfield; их бригадир, Эдди Гринвуд, и я тесно сотрудничали, выбирая цвета. Он всегда улыбался, даже когда проглотил полный рот гвоздей, которые опрометчиво зажимал между губами, когда обе его руки были заняты, чтобы закрепить оклеечную бумагу. Мы все с нетерпением ждали новостей о гвоздях и испытали облегчение, когда на следующее утро услышали, что больше не о чем беспокоиться.

По мере продвижения работ я все больше и больше времени проводила в Чатсуорте. Я поставила стул на углу самого оживленного прохода, где проходили грузчики мебели, маляры, декораторы и работники швейного цеха, и где мы могли поговорить о том, что, где и почему. Собаки узнали об этом и перестали ходить за мной по дому; они знали, что эта прогулка не приведет к выходу, но что рано или поздно я буду проходить через это место, заберу их, и, наконец, мы выйдем из дома. Наряду с шерстяными чулками, свитерами, перчатками и универсальным ключом важным элементом снаряжения была рулетка. Эти драгоценные предметы исчезали, как летний снег, особенно когда вокруг были плотники, которые, не задумываясь, совали их в карманы.

Я не нанимала декоратора, я была слишком скупа, чтобы платить за то, что могла бы сделать сама, и не могу представить себе жизнь в окружении чужого вкуса; и кроме того, я наслаждалась каждой минутой этого. Приятнее всего было видеть, как планы, над которыми я мучилась, обретали форму. Иногда казалось, что почти ничего не происходит, а потом вдруг, как в сказке, все оказывалось на месте. Я была рада, когда Нэнси Ланкастер, которая была одной из наших первых гостей и чья отделка Дитчли оказала такое влияние на меня, когда я росла, сказала Эндрю: «Боже мой, тебе повезло. Если бы я отделывала этот дом для вас, вам пришлось бы продать его, чтобы заплатить мне».

Часть веселья заключалась в том, чтобы открывать выдвижные ящики и находить вещи, которые были наспех убраны туда, когда мои свекры уехали. Однажды я заглянула в комод и обнаружила миниатюру герцогини Джорджианы, программу Женского института 1932 года, браслет, подаренный Полиной Боргезе герцогу-холостяку, чтобы скрыть трещину в мраморной руке статуи Венеры, и хрустальное радио. Это было похоже на поиск рождественских подарков, куда бы мы ни пошли.

Ажиотаж нарастал по мере того, как комнаты становились светлее и более подходящими фонами для мебели, картин и ковров. Многие из них прибыли из других домов Девонширов: Чизик-хауса, Черчдейл-холла, Хардвик-холла, Девоншир-хауса и несколько прекрасных вещей, спасенных из Комптон-плейс. Это была пестрая коллекция, но необыкновенная, из которой можно было выбирать. У. К. Шимвелл, к тому времени ответственный за производство работ и начальник стройплощадки, хорошо знал дом (где он служил с одиннадцати лет, когда был мальчиком на побегушках и бегал на почту Эденсора с телеграммами). Он и мистер Молтби, который работал плотником в Лондоне и Чатсуорте с 1910 года, помнили, где находились раньше различные предметы, что было бесценно. Однажды мистер Молтби пришел ко мне с резными деревянными декоративными филенками, которые, по его словам, бабушка Эви выбросила, потому что они были викторианской эпохи, а этого она терпеть не могла. Заново позолоченные, они были установлены над окнами голубой гостиной, для которых и были сделаны.

Сама работа, включая косметический ремонт самых грязных и запущенных следов пребывания школы Пенрос, заняла чуть менее двух лет (а переделка электропроводки в остальной части дома еще три зимы). В конце концов, в ноябре 1959 года мы переехали на другой конец парка. После всех ожиданий переезд казался вполне естественным. Как только я переехала, я почувствовала, что Чатсуорт был домом, причем совершенно обычным домом. Теперь я понимаю, что это было совсем не так, но это ощущалось именно так – очевидное место для Эндрю и его семьи. Проснуться в первое утро в постели в доме, ставшим моим на следующие сорок шесть лет, было радостью, и я никогда не уставала от несравненного вида на запад через парк. Все эти годы я никогда не воспринимала это место как данность, но восхищалась им и тем фактом, что нас окружала красота на каждом шагу, как внутри, так и снаружи.

Мы с Эндрю говорили о том, чтобы заказать свои портреты, которые присоединятся к выставленным в Чатсуорте семейным портретам, но знали, что с этим придется подождать, пока финансовое положение не станет лучше. А потом Эндрю решил, что хочет сделать исключение, и попросил флорентийского художника-портретиста Пьетро Аннигони, который время от времени приезжал в Лондон и работал в мастерской на Эдвардс-сквер, написать меня. В 1954 году я позировала ему месяц, иногда по два раза в день. Он восхищался темноволосыми итальянскими девушками, которые его окружали, и обычно рисовал их или их красивые северные аналоги. Я чувствовала себя немного самозванкой и сказала: «Извините за мое лицо, я знаю, что оно не из тех, что вам нравятся». «О, это не ваша вина», — сказал он, возведя глаза к небу (все это через переводчика, так как ни один из нас не говорил на языке другого). После нескольких часов внимательного разглядывания он решил изобразить меня в блузке с высоким белым воротником и красном бархатном пальто. «Видите ли, — сказал он, — ваша одежда не по моде, так что это не имеет значения». Во время сеансов часто звонил телефон. Он хотел, чтобы я отвечала, и я должна была говорить, что он занят. Но девушки вскоре перезванивали, надеясь договориться о встрече. Несмотря на то, что мне нельзя было разговаривать, мне нравилось общество Аннигони, и его портрет считается удачным.



В конце 1950-х я начала позировать Люсьену Фрейду в его студии в Паддингтоне. Он был нашим другом и рисовал людей только по собственной инициативе. Не знаю, сколько сеансов заняло создание портрета, но время не имело для него значения, и сеансы продолжались. Всякий раз, когда я была в Лондоне, я приходила в студию в 10 утра и сидела как можно тише до обеда. Во время сеансов мы иногда разговаривали, а иногда молчали. Люсьен дал понять, что я не должна была смотреть на холст на ранних стадиях, но время от времени, прогуливаясь по комнате во время короткого перерыва, я мельком видела его. Он начал рисовать один глаз, и медленно, очень медленно появлялись остальные части моего лица и волосы.

Наконец "Женщина в Белой Рубашке" была готова к тому, чтобы Эндрю мог ее увидеть. Люсьена не было дома, когда он пришел. Эндрю поспешил вверх по лестнице и, пробравшись между покосившейся кроватью и ржавой железной ванной, почти единственной мебелью в мастерской, обнаружил, что он не один: там сидели двое мужчин. Эндрю подошел к мольберту и посмотрел на «меня», зеленоватого цвета хаки и со смиренным выражением лица, сидевшую там часами, спустя некоторое время один из мужчин спросил: «Кто эта женщина?» «Это моя жена», — ответил Эндрю. «Ну, слава богу, не моя», - ответил бейлиф, ибо такова была профессия этих двух незнакомцев.

Эндрю был поклонником работ Люсьена и был рад получить портрет, который или нравится или не нравится в зависимости от вкуса. (Когда Диана Купер приехала погостить, она заклеила все стекло конвертами, чтобы не видеть его.) Лично я рада, что он написан художником, с которым до сих пор дружу и которого критики называют «величайшим из ныне живущих художников» всякий раз, когда выставляются его работы. И я считаю, что чем старше я становлюсь, тем больше растет мое сходство с портретом.



Люсьен был нашим первым гостем в Чатсуорте; он приехал расписывать крохотную ванную рядом со спальней Сабинянок. Идея заключалась в том, чтобы покрыть все стены ванной цикламенами, как и стены в соседней спальне, которые покрыты картинами Торнхилла, изображающими сабинянок, похищаемых римскими воинами. Но Люсьен работает медленно и частенько по утрам встречал меня словами: «Я прекрасно провел ночь, счищая то, что сделал вчера», поэтому ванная так никогда и не была закончена.





У меня был черный «Мини», который я держала в Лондоне, и Люсьен несколько раз брал его напрокат. Однажды он прибыл на Честерфилд-стрит, где располагался наш лондонский дом, помахивая ключом на пальце. «Это все, что осталось от твоей машины», — сказал он. Машину украли, вот все. Сидеть на пассажирском сидении в Лондоне, когда Люсьен был за рулем, было опасно; Мраморная арка была ужасающей, угол Гайд-парка еще хуже. Он был мистером Жабом, шарф и все такое, в своей старой, но мощной машине. Он петлял ее длинным кузовом в вихре машин, избегая столкновения с автобусами, велосипедами и разгневанными таксистами в нескольких дюймах от них. Когда я кричала: «Медленнее. ОСТАНОВИСЬ. ПОЖАЛУЙСТА», он сказал: «Все в порядке. У них у всех есть тормоза».

Через двадцать лет после того, как он написал меня, Люсьен написал портрет Эндрю. Продолжительность сеансов заметна. Эндрю, который тогда неважно себя чувствовал, развалился в кресле и то ли задремал, то ли смотрит в пол — невозможно сказать, что именно, так как веки закрывают глаза. Люсьен также написал Маучер, Стокера и моих золовок, Элизабет и Энн. Собранные вместе, эти портреты охватывают несколько десятилетий его творчества и отражают изменения в его стиле.







В 1974 году Эндрю в одежах почетного ректора Университета Манчестера написал Теодор Рамос. Сходство хорошее, но одежда далека от его обычной потертой шелковой рубашки, светлых брюк и твидового пиджака. Восемнадцать лет спустя, когда его портрет по заказу Стокера написал художник из Глазго Стивен Конрой, он был одет в свою повседневную одежду, и вот там Эндрю такой, каким он был в жизни.





Это было повседневным удовольствием - жить среди картин в Чатсуорте. Например, смотреть на Женщину с мантильей Веласкеса [Нажмите, чтобы посмотреть] в моей гостиной, было реальной помощью, когда я пыталась сделать что-то сложное. Казалось, не было очевидного места, чтобы повесить Портрет старика Рембрандта [Нажмите, чтобы посмотреть] - его нужно изучать вблизи, и не очень хорошо смешивать его с другими картинками - поэтому Эндрю поставил его на подставку, чтобы рассматривать на досуге. Портрет Джорджианы, герцогини Девонширской и ее маленькой дочери кисти Рейнольдса [Нажмите, чтобы посмотреть], а также портреты работы Батони - пятого герцога [Нажмите, чтобы посмотреть] (выглядящего надменным) и его младшего брата Ричарда Кавендиша [Нажмите, чтобы посмотреть] (выглядящего скучным, как и подобает второму сыну) подходили голубой гостиной. Пастели Лиотара, изображавшие великого актера Гаррика и его жену, выделялись на фоне глубокого цвета красной бархатной комнаты и в то же время были защищены от слишком яркого света, так как эта гостевая комната не часто использовалась. Было то же самое что и с мебелью: некоторые предметы устраивались в определенные комнаты, смешанные без какой-либо мысли о датах или происхождении. Мне нравилось это смешанное устройство.

Домашних злоключений было немного, но они существовали. Одним из них был Нобби, восхитительная, эгоистичная и хитрая гончая, которая хотел выходить на улицу ночью. Он настаивал, и выхода не было. Так что приходилось надевать толстый халат, спускаться на 34 ступени, чтобы открыть тяжелую входную дверь и ждать в холле. Иногда это совпадало с обходом ночным сторожем дома трижды за ночь. Его тяжелая поступь и мощный фонарик выхватывали меня, исполняющей мою невинную миссию. «Все в порядке, всего лишь я и Нобби», - говорила я. Мы коротко переговаривали, и он отправлялся дальше на свой обход. Нобби скулил у двери, и через тридцать четыре ступени я, к счастью, возвращалась в постель. Колли не был таким требовательным, но он доставлял свои проблемы. На неформальном собрании с целью сбора средств на благотворительность, где люди заплатили приличную сумму за билет, сотрудник Чатсуорта сказал мне тихо: «Произошел инцидент. Колли укусил даму». Указанная леди отказывалась собираться в одном месте, что колли считал своим долгом, и она заплатила за это укушенной лодыжкой. Она оказалась молодцом и не стала подавать в суд, но такие «инциденты» время от времени происходили.

Владеть большим домом и землей приносит с собой ощущение того, что ты являешься частью целого, что ты в одной упряжке со многими людьми, которые там работают, живут бок о бок и уважают профессионализм друг друга. В Чатсуорте эти люди сформировали организацию, не имеющую себе равных в стране, включающую в себя поваров, уборщиков, архивариусов, искусствоведов, педагогов, швей, бухгалтеров, сантехников, столяров, электриков, швейцаров, охранников, лавочников, лекторов, ночных сторожей, пожарных, компьютерного специалиста, фотографа и чистильщика серебра. В этом человеческом калейдоскопе были бабник, пьяница, святой, красотка, возмутитель спокойствия, миротворец, кокетка, зануда (и заслуженный зануда), болтун и созидатель, наблюдатель и провокатор. Некоторых приходилось просить взять отпуск; другие, как неназванные художники пятнадцатого века, которые были известны по предметам их работ как Мастер легенды о Святой Урсуле или Мастер Святого семейства, могут быть удачно описаны как Мастера незаконченной работы. Сочетание было интересным, и люди в разных отделах заставляли меня изумляться их знаниям и интересу к этому месту. Что-то в Чатсуорте заставляет людей стараться - точно так же, как посетители возвращаются снова и снова, чтобы узнать больше.

Моя роль, которая никогда не была определена так, как сейчас определяется должность, была неясным последним прибежищем HR. Стук в дверь моей гостиной раздавался достаточно часто, чтобы я осознала, для чего я там. Что люди хотели, как и все мы, так это поговорить с кем-то о своих заботах, реальных или воображаемых. Мне нужно было просто слушать, а они рассказывали все сами. Иногда я могла «сделать что-то», иногда не могла, но того факта, что эту скрытую проблему выслушали, было зачастую достаточно. В те времена, когда домашняя прислуга жила в доме, они были во власти главы своего подразделения, и когда все становилось чересчур, они приходили к источнику. Я старалась изо всех сил, думая о бедном Соломоне, но я уверена, что часто совершала ужасные ошибки. Как и у моего отца, у меня есть недостаток, заключающийся в том, что мне всегда было трудно работать с людьми, которые мне не нравятся. Неизбежно в такой большой компании был один или два таких человека, и я уверена, что часто была несправедлива, сталкиваясь с ними.

Когда меня спрашивали, нахожу ли я свою роль сложной, я всегда могла ответить нет, не совсем, потому что я видела это всю свою жизнь. Со времен Суинбрука я привыкла к фермам и охоте и рыбной ловле, которые прилагаются к поместью, большому или маленькому. Сам Па не занимался сельским хозяйством, но я была дружна с арендаторами и была знакома с их скотом, урожаем и календарем. В Чатсуорте все, внутри и снаружи, было больше в сотни раз, но основное ощущение было таким же. Все зависело от людей, которые там работали. Между сотрудниками было мало демаркационных линий, роли иногда размывались и смешивались, и если одному человеку требовалась помощь, другой протягивал руку помощи. Возможно, это была аморфная организация, основанная исключительно на доверии и инстинктах, но она работала. За все годы, что мы с Эндрю жили в Чатсуорте, нас серьезно подвели всего два сотрудника. Нашей общей целью было оставить все после себя в лучшем состоянии, чем оно досталось нам. Это, могу честно сказать, я думаю, нам удалось. И для нас быть в окружении такой красоты и таких замечательных людей было само по себе наградой, и эмоции от жизни в Чатсуорте не покидали меня до самого переезда.