Заносчивая Вандербильдиха (leprofesseur) wrote in euro_royals,
Заносчивая Вандербильдиха
leprofesseur
euro_royals

Wait for Me!: Memoirs of the Youngest Mitford Sister. Глава 5.



Когда Астхолл был продан, Па арендовал дом в Лондоне: 26 Ратленд Гейт, Найтсбридж; большой дом для большой семьи. Он стоял в уединении, с кладбищем Русской православной церкви с одной стороны и входом в Ратленд Гейт Мьюз 4, который также принадлежал моему отцу, с другой. Напротив находился Эресби-хаус, принадлежащий лорду Анкастеру, и из окна детской я видела, как девочки Уиллоби играют в теннис на двух кортах в своем саду. В нашем доме было девять человек прислуги, которые приехали с нами из Суинбрука, бальный зал, а также гостиная и достаточно спален для всех нас (хотя у меня с Деккой была общая). На каждом этаже была замечательно антисанитарная система связи. Вы сильно дули в трубку, и соединительное устройство на другом этаже издавало свист. Прижав ухо к трубке, вы могли слышать, что говорит звонящий с этажа выше или ниже.

Столовая, место обедов и званых обедов для той из нас, кто в то время была дебютанткой, была отделана в новомодном стиле рисунка, имитирующего фактуру, - один из тех редких случаев, когда моя мать последовала моде. Гостиная с большими окнами, выходящими на юг, была одним из больших успехов Ма. Бледно-серая с позолотой, она была обставлена французской мебелью дедушки Ридсдейла, уцелевшей после продажи Бэтсфорда, и это придавало ей особый вид. Ма сидела прямо у своего secrétaire à abattant (изумительный, простой и идеально соразмерный предмет мебели, сделанный Шарлем Сонье) с 8.30 до тех пор, пока не заканчивала свои домашние дела и счета. Она очень любила шоколад, и в одном из ящиков всегда были коробочки с кошачьими язычками от Terry's и шоколадными пастилками в круглых коробках.

Ма заказывала продукты по телефону в Старом злодейском Харроде (так она называла дорогой, но надежный Harrods), заказ из которого доставляли через пару часов в бесшумном фургоне с электрическим приводом. Чаще она ходила на Бромптон-роуд, где могла заглянуть в Mac Fisheries, где продавалась рыба всех цветов, форм и размеров, живописно выставленная на миниатюрных айсбергах. Ма всегда искала сельдь и говорила: «Блюдо делает не цена, а сельдь - королева рыб», хотя я подозреваю, что именно цена делала сельдь привлекательной.

Магазин Mrs Munro's, где продавались рулоны ситца и обрезки, был хорошо известным магазином на Монпелье-стрит, недалеко от аукционного дома Bonhams. Owles and Beaumont был приличным галантерейным магазином по соседству с Harrods. Ма всегда начинала там, потому что он был «разумным по цене», но когда она не могла найти то, что хотела, она вздыхала и возвращалась в Старый злодейский. Еще долго после того, как война закончилась, мы с сестрами использовали Harrods Bank в качестве места для встреч. В банке, удобно расположенном на первом этаже (который теперь полностью отделан мрамором), были зеленые кожаные кресла и диваны. Наши собаки присоединялись к пекинесам и шпицам кенсингтонских дам в подземном собачатнике Harrods, а мы сидели над ними, болтали и наблюдали за окружающим миром. Иногда Ма и тетя Уини встречались с нами там, и настоящие клиенты банка изумленно на нас смотрели, когда мы слишком шумели. Каждое Рождество в банке устраивались песнопения, на которых встречались Бог, тетя Уини, Ма и мамона. Я не могу сейчас представить себе сейчас такое представление в парфюмерном отделе, где надменные девушки продают кремы для лица от всего.

Tattersalls, конные аукционисты за Найтсбриджем еще работали там, когда я была ребенком. Атмосфера этого места была искусно воссоздана художником Робертом Беваном. Я бы хотела иметь целую комнату полотен Бевана. Пони вез молочную тележку Express Dairies и знал, у каких домов остановиться. Однажды он сильно укусил руку Пэм, когда она протянула ему сахар. Когда вечером перед танцами появился огромный синяк, она повязала атласную ленту на руку. Уголь и кокс доставляли в длинной повозке, запряженной шайром, у которого на морде висела брезентовая сумка с овсом и мякиной. У лошади было достаточно времени, чтобы поесть, пока мужчины, одетые как Стэнли Холлоуэй в «Моя прекрасная леди», перекидывали топливо в угольную яму. По соседству в Найтсбридже была поилка с водой, поэтому все потребности шайров были удовлетворены.

Подвал на Ратленд Гейт был царством странного человека, мистера Дайера, хранителя бойлера, который получал и складывал топливо к своему (и Па) удовлетворению. Мистер Дайер спал у своего бойлера. Я никогда не видела его наверху и не слышала, чтобы он жаловался на свое подземное существование. Подвал был соединен дверью с гаражом, предназначенным для автомобилей и водителей, пришедших на смену каретам, кучерам и конюхам. Том называл его просто гаражом, как если бы это было все, но на самом деле в нем было несколько небольших низких комнат на верхнем этаже. Моя мать, как и всегда, извлекала максимум из вещей, и маленькие комнаты были преобразованы благодаря ее таланту к подбору цветов, занавесок и покрывал. В течение сезона, всякий раз, когда сдавался главный дом, мы переезжали в Мьюз. Возвращаясь с вечеринок, нам приходилось в длинных вечерних платьях пробираться между машинами и лужами масла, чтобы добраться до узкой лестницы.

Декка проявляла живой интерес к торговле "белыми рабынями" [торговля женщинами для целей проституции или порнографии], о которой она прочитала в какой-то книге. Она повсюду видела торговцев живым товаром, и поэтому я, наполовину заинтригованная, наполовину испытывающая отвращение к этой идее, конечно, тоже. Она была уверена, что совершенно невинный парень, живущий на Ратленд-Гейт, был работорговцем. "Почему?" - спросила Ма. "Ну, когда мы с Дебо выводим собак утром, он смотрит на нас и говорит: "Доброе утро", он просто ждет своего часа, чтобы запихнуть нас в такси, и мы проснемся в Южной Америке. Работорговец, который нес сложенный зонтик и снимал перед нами свой котелок по дороге на работу, оказался Энтони Сьюэллом, который позже женился на дочери архитектора Эдвина Лаченса. Он был другом Нэнси, которая, несомненно, рассказала ему, что думала о нем Декка.

Финансовый кризис 1929 года коренным образом изменил нашу жизнь. Па сильно пострадал, и ему повезло находить арендаторов для своих домов в те ужасные годы. Суинбрук был сдан сэру Чарльзу Хэмбро, а Ратленд-Гейт - миссис Уоррен Перл, американке, которая рассердила мою маму, покрасив все, включая полы, в зеленый цвет. Мы переехали в Мьюз и в коттедж Олд-Милл в Хай-Уикоме. С тех пор, как я себя помню, коттедж всегда присутствовал в нашей жизни. Дедушка Боулз арендовал его для моих родителей и их растущей семьи в 1911 году, а когда он умер в 1922 году, Ма смогла купить его за 1 250 фунтов. Это оказалось хорошей инвестицией, местом, куда можно вернуться, когда не хватало денег, и мы приезжали и уезжали в зависимости от состояния финансов Па.

Маленький, веселый, хаотичный дом, он состоял из двух коттеджей, соединенных под прямым углом вокруг открытого двора. Третью сторону занимал Марш-Грин-Милл, сданный в аренду мистеру Мейсону, мельнику. Со своими конюшнями, хозяйственными постройками и большим мельничным прудом он составлял единое гармоничное целое. Наша столовая выходила во двор, куда приезжали грузовики с мешками пшеницы и уезжали с мешками муки. Когда за обедом мы переходили все границы, а это бывало часто, Ма пыталась сменить тему, притворившись, что видит мельника из окна, и говорила тягучим голосом: «Мистер Мейсон, вот и вы!" Это никогда не срабатывало, но стало частью нашего языка.

В столовой, бывшей когда-то кухней, мы с Деккой нашли новое место для встреч хонов: старую кирпичную печь для хлеба. В коттедже не было встроенного бельевого шкафа, как в Суинбруке, только бесполезные полки, так что печь была идеальным вариантом. Там мы с Деккой и третья хон, Марго Дурман, моя подруга, которая жила через дорогу, сидели в темноте, хихикали и размышляли о своем будущем, совершенно счастливые вдали от взрослых. Никто не мешал нам с Марго играть на чердаке или лестнице мельницы, перила которой были гладкими, как шелк, из-за тонкого слоя муки, лежавшего на каждой поверхности. Никто не беспокоился о том, что работает открытая техника, и что на нас могут обрушиться мешки весом в центнер.

Мельничный пруд был полон лягушек, стрекоз и множества других насекомых. Через дорогу были грядки кресс-салата, темно-зеленого и восхитительно острого, который рос на гравии в кристально чистой воде, которая текла из артезианского колодца.

Большой сад с фруктовым садом и полями завершал владения. Знаменитые Чилтернские буки покрывали холм, по которому проложены пешеходные дорожки и дорожки для всадников. Он так отличался от Суинбрука, где лес принадлежал моему отцу, и мы никогда не встречали ни души. Здесь мы часто видели, как мы думали, людей зловещего вида, которые шли в одиночестве; мы называли их одиночками, не сомневаясь, что они нас убьют. Немного дальше по дороге была ферма на полях орошения и лесопилка. Мы воображали, что громкие звуки пил, распиливающих стволы деревьев, исходили от фермы, хотя как эти легкие ротативные установки, распыляющие воду, могли издавать такие громкие звуки, мы не знали.

Па спасался от своих детей и их животных, превратив садовый сарай в свой кабинет. Декка сказала, что это то место, где его старые глаза закроются навсегда, поэтому он стал Замыкающей комнатой. Он считал его идеальным - тихим, изолированным и полным уродливой мебели, которую моя мать запретила размещать в своих владениях. Пони приехали с нами в Хай-Уиком, и мой отец купил Хуперу дом за 480 евро в новом жилом комплексе прямо над нашим полем. Хупер стучал в окно кабинета, совал свою книгу под нос моему отцу и спрашивал: «Ваша светлость свободны?» Мой отец оплачивал тщательно детализированные счета - льняное масло для копыт и тому подобное. Вскоре после чая он исчезал в единственной ванной комнате, которая находилась в нашей части дома, переодевался в халат Великого Агриппы и отправлялся в уборную, чтобы насладиться прогнозом погоды и шестичасовыми новостями. В этот священный момент дня никто не смел тревожить его. Па научился щелкать кнутом после того, как увидел американское родео на Уэмбли в 1924 году, и практиковал свое мастерство на лужайке в Хай-Уикоме. Кнут имел короткую прочную рукоятку и длинный плетеный ремешок из воловьей кожи, который требовал большой силы запястья, чтобы заставить его двигаться. Па стоял, крутя его над головой, пока он не набирал достаточную скорость и не раскручивался во всю длину, издавая мощный треск, как выстрел из винтовки. Быть точным требовало умения - это было как ловля рыбы нахлыстом с очень тяжелой леской. Па умел на расстоянии срезать выбранную ветку яблони и рассказывал нам, что мастера этого дела могут выбить сигарету изо рта храброго добровольца.

Нашей гувернанткой в ​​то время была мисс Пратт. Она не интересовалась образованием, но любила играть в карты. Мы играли с 8 до 11 утра, далее был полчасовой перерыв, потом еще до обеда. Моя мать обнаружила, чем мы занимаемся, и мисс Пратт ушла. Не было времени нанять другую гувернантку, поэтому мы с Деккой (одиннадцати и девяти лет) были отправлены в дневную школу в Биконсфилде. Каждое утро на собрании мы пели один и тот же гимн: «О тех, кто находится в опасности на море». Я спросила, почему. Ответом было: Брат директора служит на флоте. Я не понимала, почему так опасно быть на флоте в мирное время.

Декке школа нравилась. Она была умной и привлекательной; я была глупой и сердитой, и ненавидела каждое мгновение мира уроков. Я не понимала, чего хотят учителя и почему. Положение усугублялось ужасной едой, на которую мы сказали «Нет, спасибо». Мою мать проинформировали, и она нам посочувствовала. Она уговорила отца увидеться с директрисой и сказать ей, что вместо этого мы будем брать с собой банан. Когда дело доходило до критических ситуаций, мы могли положиться на Па, и ланч был критической ситуацией. Хотела бы я быть мухой на стене во время разговора между этими двумя людьми, которые оба привыкли поступать по-своему. Мой отец выиграл, и с тех пор мы приносили бананы.

У Декки случился приступ острого аппендицита, когда мы были в коттедже Олд Милл, и операцию проводили на столе в детской. Я завидовала тому вниманию, которое ей уделялось, и когда швы вышли, она выставила их на продажу, и я купила один за шесть пенсов. (В своих мемуарах «Hons and Rebels» она пишет, что продала мне свой аппендикс за фунт, что было невозможно, поскольку у меня не было фунта) Еще одним трудным периодом было, когда Ма, пятидесяти семи лет, не привыкшая к недомоганиям, заболела корью. Она была опасно больна, но единственным признаком этого была простыня, которую каждые несколько часов пропитывали дезинфицирующим средством и которая висела над дверью ее спальни. Несмотря на эти меры предосторожности, я подцепила эту болезнь (единственная в доме, кто заразился), и хотя я не так сильно болела, как моя мать, я помню, что мне пришлось провести Рождество в постели.
Tags: Британские аристократы, Книги
Subscribe

Recent Posts from This Community

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 13 comments

Recent Posts from This Community