Заносчивая Вандербильдиха (leprofesseur) wrote in euro_royals,
Заносчивая Вандербильдиха
leprofesseur
euro_royals

Categories:

Wait for Me!: Memoirs of the Youngest Mitford Sister. Глава 2.



О нашем детстве Нэнси писала в своих романах, которые, к ее изумлению, и к нашему, стали бестселлерами. Люди до сих пор спрашивают меня: «Действительно ли ваш отец был похож на дядю Мэтью?» Во многом он был на него похож. У Нэнси он мог показаться свирепым, но в нем был почти, хотя и не всегда, скрытый комизм, незаметный посторонним. Я его обожала. Он был оригиналом, полностью отвергавшим банальное и скучное. У него были собственные обороты речи, которые он произносил с невозмутимым лицом и в самый подходящий момент. Незнакомцы смотрели на него в замешательстве, но мы знали, что он имел в виду. «Этот парень выжал из пианино все», - так он описывал выступление музыканта, которым восхищался. Обычные слова были незабываемыми, когда они исходили от него, и два любимых слова были «унылый» и «упадочный»: «Убери свои упадочные локти со стола», - приказал он четырнадцатилетней Диане. Его легко раздражали люди, которых он не любил, и он говорил им «идти к черту, ценя свое собственное время». Не нравившаяся ему женщина считалась «какой-то унылой женщиной», и все, что она ни делала, было неправильным. Она (и дети других людей) также могли быть «бессмысленным куском мяса», вот и все. «Гнилой тип» не мог надеяться ни на что лучшее. В нашей семье Па был всемогущим: мы обращались к нему, когда считали, что что-то было несправедливо, и он мог отменить любое распоряжение гувернантки или кого-то другого, кто имел власть над нами. Даже моя мать не ставила под сомнение его слово.

Как и других представителей его рода, Дэвида Митфорда не волновало, что люди думают о нем, без вариантов, и ему никогда не приходило в голову придерживаться общих правил или приспосабливаться. Он был честен и выглядел честным: высокий и с прямой осанкой, голубоглазый и необычайно красивый, с той поры, когда я его помню, у него были густые белые волосы и усы. Он, несомненно, был английским деревенским жителем. Его ценным имуществом были его хлыст и ружье, запираемые на замок, чтобы никто к ним не притрагивался, кроме него самого, и его машина. Па был хорошим водителем и любил водить машину, но вид женщины, управляющей автомобилем, иногда был для него чересчур. Если машина подъезжала слишком близко или совершала малейшую ошибку в правилах дорожного движения, он кричал: «Чертова женщина за рулем», на что моя мать часто могла правдиво сказать: «Забавно, она одета как мужчина».

«Моя хорошая одежда» была такой же дорогой, как его машина и ружье. Горничная Мейбл отвечала за нее, и он всегда был хорошо одет. В деревне он внешне был неотличим от егеря, занятие, которое подошло бы ему от и до. Он носил коричневый бархатный жилет, чередуя его с жилетом из чертовой кожи; часы из орудийного металла - не на серебряной цепочке, а на кожаном шнурке, гетры с огромными ботинками, которые были сделаны для него; и держал в руках толстую палку, завершавшую образ. Шли годы, и гетры уступили место брюкам, сделанным из непроницаемого материала под названием гора Эверест, «устойчивого к шипам, дорогое дитя». В Лондоне он был одет в обычную одежду, за исключением одного: черного плаща, унаследованного от отца (Па никогда бы не купил такую ​​вещь сам), который он носил, когда ему приходилось выходить на улицу по вечерам. Когда ему было за тридцать, он пошел к дантисту и попросил его удалить все зубы. Дантист отказался, заявив, что это опасно. «Хорошо, - нетерпеливо сказал Па, - я пойду к тому, кто сделает». Примерно через час у него не осталось ни одного зуба. После этого «мои хорошие зубные протезы» жевали отличную еду Ма.

Па делал покупки только там, где его знали. Его регулярные порты захода были лучшими и, безусловно, самыми дорогими: Solomon’s, фруктовый магазин на Пикадилли напротив Ритца; Fortnum and Mason, где он дружил с продавцами во фраках; Berry Bros, где он покупал вино для наших редких гостей (сам он пил только воду); и Locke’s - шляпник. Все они были в двух шагах друг от друга и по дороге в его клуб, Marlborough на Пэлл-Мэлл. Однако его любимым магазином были Army и Navy Stores, в котором продавалось все, что привозили со всех уголков империи.

Он приходил к этой святая святых на Виктория-стрит в сопровождении ищейки и лабрадора - без поводков. Он сажал собак у входа и ждал с ними, когда в 9 утра откроются двери. Мама спрашивала его, почему он приходит так рано. «Если я приеду позже, мне будут мешать женщины неудобных форм», - был ответ. Он часто приносил нам небольшой подарок, всегда красиво упакованный, что придавало ему важности. Моя мать не была уверена в его вкусе в отношении каких-либо декоративных вещей, и он сказал мне, что, покупая что-то для нее, он всегда говорил продавцу: «На следующей неделе дама придет поменять это». Так она и делала.

В нас вбивали пунктуальность. Если кто-то из нас копался перед поездкой, Па уходил не задерживаясь. Пэм, витающая в облаках, однажды осталась без долгожданной поездки в зоопарк - урок, усвоенный на горьком опыте, который цитировался снова и снова как строгое предупреждение. Нэнси изобразила дядю Мэтью, стоящего у входной двери с часами в 11.55, ожидающего приезда кого-то в полдень, бормочущего себе под нос: «Через шесть минут этот чертов парень опоздает», - это именно Па. Он также боялся всего липкого. Однажды я спросила его, как он представляет себе ад. «В виде меда на моем котелке», - был ответ.

Две вещи раздражали Па в безупречно организованном доме моей матери. Если горничная была достаточно неразумной, чтобы убрать самый глубокий пепел из камина, в котором горели дрова, она попадала в беду. Па был прав: именно пепел удерживает тепло и обеспечивает быстрое возгорание утром. Он нашел способ избежать второй причины раздражения. После завтрака он наполнял свою чашку кофе и относил ее в свой кабинет. Он давал ей остыть и в течение утра через определенные промежутки времени делал глотки, которые называл «сосаниями». Аккуратная горничная, только что приступившая к работе, отнесла чашку в буфетную, вылила и вымыла ее. Это взбесило моего отца. После этого он запирал чашку в своем сейфе. Па был нетерпеливым, нетерпимым, импульсивным, верным, смелым, любящим, привередливым, неначитанным и обладал большим обаянием, и все это для большинства людей сопровождалось изысканными манерами. Время от времени его вспыльчивость заставляла его выплескивать свой гнев.

Вы либо нравились Па, либо нет, середины не было. Моя мама иногда пыталась его урезонить, но благоразумие не было одной из его составляющих, и, в отличие от нее, у него были любимчики. Это было несправедливо, но он никогда не пытался скрыть или умерить свои чувства, это было частью его честности. Часто случалась «Крысиная неделя», когда он цеплялся к одному из нас за иногда воображаемые проступки. Декка, которая могла вить из него веревки и позволять себе с ним вольности, на которые никто из нас не осмелился бы, на время впала в немилость без всякой видимой причины. Юнити стала более молчаливой и безразличной в подростковом возрасте, потому что Па всегда следил за ней в ожидании каких-то пустяковых проступков.

То же самое было с его собственными братьями и сестрами. Он никогда не любил свою младшую сестру Джоан, но ему нравился мужчина, за которого она вышла замуж, Денис Фаррер. «Засушенный старый декан», - ласково называл он его. Денис не был деканом, это была просто игра слов с его именем, но это было точное описание этого худощавого, с резкими чертами парня средних лет. Па однажды разговаривал со своим знакомым о Фаррерах и сказал: «Единственная проблема со старым деканом состоит в том, что он женился на ужасной женщине». «Да? - сказал знакомый, - Я думал, что она твоя сестра?» «Да, сестра. Ядовитое создание». Неудивительно, что он удивлял людей.

Па был вторым сыном в семье из девяти человек - пяти мальчиков и четырех девочек, ни один из которых не унаследовал любовь дедушки Ридсдейла к искусству и архитектуре или его страсть к Дальнему Востоку. Старший сын, Клемент, погиб в бою на Западном фронте в 1915 году. Клем был героической фигурой для своих братьев и сестер, а мой отец и другие его братья выросли в его тени. Он был во всем лучше, чем любой из них, примером для подражания, и родители возлагали большие надежды на его будущее. Клем был опекуном своих кузенов, шестерых детей Огилви, после того, как их отец, шестой граф Эйрли, был убит, возглавляя кавалерийскую атаку против буров в битве при Даймонд-Хилл в 1900 году. Их мать, Мэйбл, овдовела в возрасте тридцати четырех лет и посвятила остаток своей жизни своим детям, поместью Кортахи в Ангусе и королеве Марии (у которой она была камер-фрау в течение сорока трех лет).

Клем женился на одной из своих подопечных, Хелен Огилви, в 1909 году. У Хелен были поразительные голубые глаза и черные волосы - редкое сочетание, но она полностью поседела в возрасте двадцати трех лет. Их первая дочь Розмари родилась в 1911 году, а вторая, Клементина, вскоре после смерти Клема. Поскольку у Клема не было сына, мой отец был следующим в очереди на наследование поместий Бэтсфорд и Суинбрук. Па был вторым сыном, и его детство было омрачено нерадостным пребыванием в школе. Он ненавидел каждое его мгновение и очень хотел быть дома, свободным от уроков и на открытом воздухе в любое время суток с егерями. В детстве у него был ужасный характер, что беспокоило его родителей и всех, в подчинение к кому он попадал. Клем учился в Итоне, но дедушка решил, что Па следует отправить в Рэдли. Я полагаю, дедушка боялся, что одна из вспышек гнева Па пагубно отразится на школьной карьере Клема.

Ближе к концу своего пребывания в Рэдли Па впервые увидел Сидни Боулз. Дедушка Ридсдейл (до его пэрства) был вновь избран в парламент и пригласил члена парламента Томми Боулза выступить на собрании. По обыкновению Боулз привел с собой детей. Сидни рассказала, как впервые увидела Дэвида, когда он стоял спиной к камину в Бэтсфорде, одетый в старое коричневое вельветовое пальто: «Замечательный молодой человек... Он мне показался прекрасным, и он был действительно очень красив. Поэтому, когда мне было четырнадцать, а ему семнадцать, я влюбилась в него». Несомненно, Ма держала в памяти образ этого прекрасного молодого человека, но, как это бывает с девушками-подростками, его вытеснили другие фантазии.

У дедушки Ридсдейла был друг, владевший чайными плантациями на Цейлоне, и Па послали туда работать плантатором. Когда он прибыл, он был шокирован пьянством своих коллег и решил тогда стать трезвенником - решение, которого он придерживался до конца своей жизни. «Клоака» (Sewer) - это слово Па, обозначающее наихудшее из плохого, обычно предваряемое словом «проклятый», и оно стало частью языка нашей семьи. По правде говоря, это было слово suar, что на хинди означает свинья, «проклятый», которое он подцепил, когда был на Цейлоне; но по-английски это звучало лучше, особенно если представить себе, что он имел в виду.

Избавлением моего отца от Цейлона стала англо-бурская война. Его первый отпуск на родине за четыре года совпал с началом военных действий, и он наконец воспользовался шансом присоединиться к армии. Клемент уже служил в 10-м гусарском полку, и в январе 1900 года мой отец был зачислен рядовым в Оксфордширские Йомены, а затем был переведен в Нортумберлендские фузилеры. Он был в своей стихии, популярен как среди солдат, так и среди офицеров, и сразу получил офицерское звание.

В 1902 году он сражался в битве при Твибоше под командованием генерал-лейтенанта лорда Метуэна и ему повезло, что он выжил после ранения в грудь, которое лишило его одного легкого. (Это не помешало ему стать заядлым курильщиком). После ранения Па три дня был при смерти и ехал на телеге, запряженной быком по разбитой колее дороги к полевому госпиталю в Блумфонтейне. Он был отправлен домой на длительное восстановление. Его крепкое здоровье спасло его, но положение было рискованное.

Мои родители снова встретились примерно через десять лет после того, как впервые увидели друг друга, и на этот раз Дэвид влюбился в Сидни. Что бы ни происходило с момента их последней встречи, между ними возникло мгновенное взаимопонимание. Па пошел к Томми Боулзу, чтобы попросить разрешения жениться на его дочери. «Как вы планируете содержать ее?» - спросил Боулз. «У меня есть 400 фунтов стерлингов в год и это», - сказал Па, показав свои руки. Было объявлено о помолвке, и они поженились 6 февраля 1904 года. Медовый месяц они провели на борту шхуны Боулза, а девять месяцев спустя родилась Нэнси. Па написал своей матери незадолго до родов: «Я уверен, что хочу только, чтобы все были очень счастливы, чтобы в жизни не на что было жаловаться. Я не заслуживаю этого, но я благодарен». Дедушка Боулз дал моему отцу работу в офисе The Lady, журнала, который он основал в 1885 году. Более неподходящее занятие для любящего деревню, имеющего задатки егеря человека трудно представить.

Когда они только поженились, моя мать была потрясена, узнав, что мой отец прочитал только одну книгу. Она убедила его послушать, как она читает вслух какую-нибудь классику, начав с Томаса Гарди. Она выбрала "Тесс из рода д'Эрбервиллей" с описанием ферм и вересковых угодий, которые, как она думала, ему понравятся. Когда она перешла к грустной части, мой отец заплакал. «О, дорогой, не плачь, это всего лишь вымысел». «ЧТО, - сказал отец, и его печаль превратилась в ярость, - ты хочешь сказать, что проклятый писака выдумал это?» Я родилась после "Белого Клыка" и никогда не видела, чтобы мой отец открывал книгу.

Дедушка Ридсдейл умер в 1916 году, через год после того, как был убит его любимый Клем. Его финансы сильно пострадали из-за огромных затрат на перестройку и содержание Бэтсфорда. Этот дом вели в экстравагантных традициях эдвардианской Англии, с роскошными конюшнями для экипажей, верховых лошадей и знаменитым дедовским конным заводом, разводившим шайров. Маленькая книжка моей бабушки, в которой записаны меню многих блюд напротив имен ее гостей (чтобы не повторяться от одного визита к другому), была обычным явлением в таком доме, но мой дед также был садовником, и я никогда не видела, кроме как в этой маленькой книжке, описание цветов на обеденном столе.

Когда мой отец унаследовал Бэтсфорд, ему стало ясно, что его старый дом придется продать. Вскоре после окончания войны покупатель был найден в лице Гилберта Уиллса, позже лорда Далвертона.

Когда дело касалось бизнеса, мой отец легко поддавался романтическим идеям быстро разбогатеть. В 1912 году он присоединился к золотой лихорадке в Канаде, но, как всегда, неудачно, земля, которую он застолбил, была единственной на многие мили вокруг, где не было золота. Он считал, что все так же честны, как и он сам, а доверчивость делала его легкой мишенью для шарлатанов.

Я никогда не видела свою мать в ее полном расцвете. Ей было сорок, когда я родилась, через шестнадцать лет после Нэнси. Как и у моего отца, у нее были светлые волосы и голубые глаза, а ее прекрасные, правильные черты лица были более мягкой версией его. Совершенно лишенная тщеславия, она, казалось, не заботилась о том, как она выглядит в повседневной жизни, но когда наряжалась для какого-то случая, она затмевала своих современниц. Она любила одеваться, но у нее было мало одежды, и, должно быть, она носила одну и ту же в течение многих лет. Я помню отдельные пальто, юбки и платья, а иногда и вечернее платье; они всегда были оригинальны и идеально ей подходили. Она была на редкость самоотверженной и жила для мужа, детей и других членов семьи. Она принадлежала к поколению женщин, которые были воспитаны так, чтобы принимать решения своего мужа и максимально использовать свою жизненную ситуацию. «В болезни и в здравии, в богатстве и в бедности» были тогда широко распространенными условиями брака.

О Ма писали в книгах и газетах не потому, что она искала признания, а из-за ее дочерей. Обычно ее изображают отсутствующей, сдержанной и холодной, но я не узнаю ее в этом описании. Посторонним она могла казаться отсутствующей, но она замечала и всегда понимала наши заботы, реальные или воображаемые, и выполняла свою роль матери, жены и хозяйки так, как не смогла бы сделать отсутствующая женщина. В 1920-х и 30-х годах она отвечала за то, что сейчас кажется огромным числом домашней прислуги, а также за свою семью. Мы, должно быть, подвергали ее жестоким испытаниям, и редко бывал день, когда прием пищи проходил гладко. Она сидела во главе шумного стола, делая вид, что не замечает быстрого бегства, хлопнувшей двери и слез, или неконтролируемого смеха, вызванного глупейшей репликой. Иногда она впадала в своего рода задумчивость, отвлекаясь от непрекращающегося подшучивания, но оставаясь присутствующей, столь необходимым влиянием для наведения порядка. Рассказ о чем-то волнующем или пугающем редко вызывал у Ма больше, чем «Ооооо, малышка, подумать только»; или «Правда? Надеюсь, что нет». Она, конечно, слышала все это раньше от каждой сестры по очереди. Она редко давала советы, а когда давала, то только, чтобы подчеркнуть то, что говорила няня: «Не привлекай к себе внимания». Ма пыталась предотвратить то, что она называла «заявлениями», например «Я просто иду помыть руки», «Я иду наверх» или более достойное внимания: «Помогите, я забыла покормить морских свинок». Она говорила, так правдиво, «Все это никого не интересует». Никто из нас в то время не понимал, сколь многому она научила нас на собственном примере - и я не могу представить себе лучшего примера. К тому времени, когда мы стали достаточно взрослыми, чтобы осознать это, было уже слишком поздно говорить это ей.

Я никогда не знала никого более справедливого, чем Ма. У нее не было ни любимчиков, ни жертв. Одно это, должно быть, было почти невозможно с таким количеством девочек с разными характерами и интересами. Влияло ли на нас ее разочарование каждый раз, когда рождалась еще одна девочка, возможно, мог бы сказать психиатр; разумеется, я никогда этого не знала. Том, единственный мальчик, всегда был исключением. Ее понимание характеров каждой из дочерей давало ей сверхъестественное знание того, чем мы занимаемся; она знала инстинктивно, кумушкам можно было не говорить ей об этом. Мы (или, конечно, Юнити, Декка и я - я была слишком мала, чтобы знать о старших) знали об этом, и наше чувство вины, когда мы переступали границы, оказывало стабилизирующее воздействие. Спустя много времени после того, как все прошло, Ма рассказывала мне, что у каждой дочери было два или три года подросткового бунта или просто дурного настроения, что усложняло жизнь всем в доме. Поскольку нас было шестеро, она прошла через двенадцать лет такого напряжения, и неудивительно, что время от времени она уходила в свои мысли. Ее глухота в старости усиливала впечатление, что она где-то очень далеко. Два непослушных внука, дерущихся друг с другом почти до смерти, ликующе говорили: «Бабушка Ма не возражает, она такая милая и глухая».

Мои сестры жаловались, что она была строгой. Возможно, после попыток заставить пятерых девочек придерживаться правил она устала говорить «нет», и мне разрешали немного больше - но только немного, поскольку все еще были в силе правила. Лишь во время войны 1939 года обстоятельства смели их. Неожиданной привилегией было то, что с двенадцати лет мне разрешили ходить на охоту одной. Моя подруга, единственная девочка, которая хотела делать то же самое, рассказала об этом своей матери. «О, это нормально для леди Ридсдейл, - сказала мать, - у нее еще пять девочек, так что не имеет значения, если что-нибудь случится с Дебо». Как всегда, рассуждения моей матери были мудры: на охоте кто-то всегда присматривал за тобой, но моей подруге все же запрещали.

Маме нравились цифры. Мы все знали, что, если бы Ма отвечала за наши семейные финансы, все могло бы быть иначе. Как бы то ни было, ей приходилось оперировать тем, что ей давали, и как-то оставаться платежеспособной; интуиция вела ее в правильном направлении, и она никогда не тратила слишком много средств. Именно она пускала корни и становилась частью того места, где жила, и именно она приняла на себя всю тяжесть расточительности и неудачных вложений моего отца. Должно быть, ей было тяжело каждый раз, когда мы переезжали, но я никогда не слышала, чтобы она говорила об этом. Мне интересно теперь, что говорил ей Па, когда нарастал очередной кризис. В детстве никто из нас не участвовал в подобных обсуждениях - если они действительно имели место. О деньгах не говорили так, как сейчас, когда они часто являются единственным предметом разговора, с небольшой добавкой болезней.

Она хотела, чтобы все мы были такими же хорошими менеджерами, как она, и начала с того, что выдавала нам несколько пенсов в неделю на карманные расходы. В возрасте двенадцати лет мы переходили на то, что называлось «пособием», одиннадцать шиллингов в месяц, на которые нам приходилось покупать чулки, перчатки, сладости, подарки и любые другие дополнительные вещи, которые мы хотели. Сумма увеличивалась ежегодно, увеличивая ответственность, пока нам не исполнялось семнадцать, и 100 фунтов стерлингов в год должны были покрывать большую часть наших путешествий, а также полный гардероб. Когда вы сравниваете наше пособие с заработной платой домашнего персонала моих родителей, вы сразу понимаете Великую несправедливость жизни. Когда мне было около десяти, Ма собрала нас всех, чтобы проверить наши навыки ведения домашнего хозяйства для пока еще неизвестного мужа. Под заголовками «Арендная плата, налоги, заработная плата, отопление, моющие средства, продукты питания, одежда, путешествия и другие предметы первой необходимости» она проинструктировала нас распределить доход в размере 500 фунтов стерлингов в год. Мы внимательно изучали наш лист бумаги, пытаясь наилучшим образом распределить деньги. Нэнси закончила практически прежде, чем остальные начали. Мы зачитали наши варианты, и когда подошла ее очередь, она помахала листком и сказала: «Цветы: 499 фунтов стерлингов. Все остальное: 1 фунт». Ма сдалась.

Детство Ма было, мягко говоря, нетрадиционным. Ее мать, Джессика Боулз, урожденная Эванс-Гордон, умерла в 1887 году, ожидая пятого ребенка. Сидни было всего семь лет. Семья состояла из двух братьев, Джорджа и Джеффри, а также Сидни и ее младшей сестры Дороти, которую всю жизнь звали Уини. Гувернантка мисс Генриетта Шелл (Телло) присоединилась к ним вскоре после смерти матери.

Отец Сидни, Томас Гибсон Боулз, был незаконнорожденным - факт сейчас не имеет значения, но во второй половине девятнадцатого века грехи отца обрушивались на детей, и его происхождение было запятнано. Его случай был необычным: его воспитывал отец, Томас Милнер Гибсон, член парламента от радикалов, а о его матери, мисс Сьюзан Боулз, мало что известно.

Ум, энергичный характер и оригинальность мысли Томми Боулза сделали его человеком, с которым нужно считаться, и он оказал сильное влияние на своих детей. Море было его страстью. Он имел диплом капитана торгового судна и проводил на борту как можно больше времени. После смерти жены он продал Клив-лодж, дом недалеко от Королевского Альберт-холла в Кенсингтоне, где они с Джессикой жили со времени их свадьбы, и перевез свою семью в деревню. Но он не мог жить в Англии и в августе 1888 года отправился на своей шхуне «Нереида» в Египет и Святую Землю, взяв с собой мисс Шелл, своих четырех детей и собаку. Моей матери было восемь, а Уини - три. Восьмимесячное путешествие произвело на детей глубокое впечатление. Привычка, приобретенная в море, оставалась с Ма на всю жизнь: из-за страха нехватки свежей питьевой воды она никогда не наполняла стакан, даже водопроводной водой, более чем на треть.

«Нереида» чуть не потерпела крушение в урагане у берегов Сирии, Дедушка покинул Александрию вопреки совету портовых властей. Рассказ Ма о шторме и их благополучной швартовке приводил нас в восторг в детстве. Много лет спустя она рассказала мне, что они отправились в плавание в таких опасных условиях, потому что дедушка узнал, что, пока он путешествовал по Верхнему Египту, у Телло случился роман с молодым военным офицером. Ма вспоминала, что мужчина поднимался на борт «Нереиды» и распевал «Сегодня вечером ты королева моего сердца». Дедушка, который сам был влюблен в Телло, был так зол, что настоял на том, чтобы немедленно отплыть.

Телло исчезла из жизни детей на несколько лет после того, как они вернулись в Англию. Однажды моя мать шла по Слоун-стрит и, к своей радости, увидела Телло в сопровождении четырех маленьких мальчиков в матросских костюмах. Выяснилось, что старший был сыном офицера из Александрии, но следующие трое были детьми дедушки и единокровными братьями моей матери. Он простил Телло ее грешки, поселил ее в доме в Лондоне и сделал ее редактором «Леди», должность, которую она занимала много лет. Моя мама всегда задавалась вопросом, почему он не женился на ней, но предполагала, что это было из-за старшего мальчика. Телло и Ма продолжили дружбу с того места, на котором они остановились, и после замужества Ма часто приглашала свою старую гувернантку приехать в Астхолл. Телло была интересным рассказчиком, и мы были в восторге от ее общества.

У дедушки были и другие подруги, помимо Телло, в том числе леди Сайкс, которую моя мать особенно не любила и чьих визитов она боялась. По ее словам, она «слишком много пьет и красит лицо» - две привычки, которые Ма терпеть не могла.

Он никогда не дарил им подарков на день рождения или Рождество, а когда они жаловались, что все их друзья что-то получили, он набрасывался на них и говорил, что он предоставляет им жилье, кормит, поит, одевает и обучает, и этого достаточно.

Дедушка умер в 1922 году, поэтому я никогда не знала его, но он оказал сильное влияние на Ма во многих отношениях, включая питание. Он заметил, что среди детей, живущих в Лондоне, еврейские дети были самыми здоровыми, и решил воспитать свою семью в соответствии с диетическими законами Ветхого Завета. Ма приняла эти правила, и нас кормили соответственно. Язык, на котором Господь говорил с Моисеем, опасен, как гроза. Мы не чувствовали себя обделенными «орлом, ягнятником и скопой», которые являются «мерзостью» и поэтому запрещены к употреблению, но свиньи, которые являются «парнокопытными», но не жующими жвачку, означали отсутствие бекона, и правило, запрещающее есть все живущее в воде, но не имеющее плавников и чешуи, означало никаких моллюсков. Я не пробовала омаров, пока мне не исполнилось восемнадцать. Несмотря на ее необычные взгляды, повара Ма всегда готовили хорошую еду. На нее повлияли иностранные повара дедушки, и ее стол сочетал в себе лучшее из французской и английской кухонь. Сама она готовить не умела, и когда они с моим отцом жили в лачуге в Канаде и искали золото, она рассказала нам, что купила курицу, поставила ее в духовку и, разрезав ее, с ужасом обнаружила, что зоб и желудок все еще полны кукурузы, которая теперь плавала в соусе. Она неожиданно потворствовала нашим пристрастиям в еде, что многие родители запретили бы. Юнити обожала картофельное пюре в раннем подростковом возрасте и почти ничего, кроме него, не ела. Я любила хлебный соус и ела его ложкой. Другой моей страстью был Bovril, который, по мнению Мув, был напичкан ненавистными консервантами. Она отказывалась его покупать, но позволяла мне это делать и списывала с моих карманных денег.

Она не доверяла медицинской профессии и говорила: «Доктора такие милые, но если бы они только могли отвлечься от своего образования». Возможно, в детстве нам везло, что в девяноста процентах случаев Хороший организм выполнял свою работу. Когда случался кризис, Ма все-таки обращалась к врачу, но она предпочитала более нетрадиционное лечение. Однажды у меня случился жестокий приступ несварения желудка, и был вызван массажист, последователь шведского остеопата доктора Келлгрена. Он сильно простучал меня по всему телу, и через некоторое время я стала ярко-желтой. «Это хорошо, - сказал он, - это выходит желчь», и мне стало лучше. Ма критиковали другие родители, которые скептически относились к массажу и не одобряли редких визитов врача, но их дети завидовали нам, потому что, как и сосиски, инжирный сироп и касторовое масло были под запретом. Ма не обращала внимания на то, ходили мы в туалет или нет; она знала, что Хороший организм в конце концов позаботится об этом.

В 1931 году туберкулиновая проба для коров стала обязательной. Три гернзейские коровы из стада Ма показали положительный результат. Это ее рассердило, и она отказалась от них избавляться, сказав пастуху: «Что? Избавиться от этих красивых животных. Конечно, нет! Дети могут пить их молоко», и мы его пили. Она считала, что цельнозерновая пшеница каменного помола - куда ничего не добавлялось и не убиралось - была «хлебом жизни». Всю переработанную пищу брат Ма, дядя Джеффри, называл «мертвой едой». Его изречением было: «Не храни, ешь». (Он питался хлебом, шоколадом и иногда селедкой.) Все консервы считались чем-то близким к яду; сардины были исключением. Когда в моду вошли холодильники, Ма сказала отсутствующим голосом: «Я не очень люблю холодильники; они делают еду такой холодной».
Tags: Британские аристократы, Книги
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 32 comments