Заносчивая Вандербильдиха (leprofesseur) wrote in euro_royals,
Заносчивая Вандербильдиха
leprofesseur
euro_royals

Lady in Waiting: My Extraordinary Life in the Shadow of the Crown. Глава 5.



После коронации меня сфотографировали для нескольких журнальных обложек, и я даже получила несколько очень своеобразных любовных писем от незнакомцев, в которых они просили моей руки, но я оставалась не замужем, так и не найдя подходящего мужчину.

Поскольку у меня было две сестры и не было братьев, противоположный пол был для меня загадкой. Мужчины казались старомодными, традиционными и предсказуемыми. Это были существа, чьи интересы заключались в загородных увлечениях днем ​​и ужинах с сослуживцами по вечерам - ни на один из которых женщины, разумеется, не приглашались. Сезон поспособствовал десяткам коротких встреч: Найджел Ли Пембертон преподал мне урок, что у мужчин есть чувствительная сторона, но Джонни Спенсер этот урок опроверг. Мне оставалось гадать, что со мной станется, и удастся ли моему отцу убедить меня выйти замуж за одного из его стареющих друзей из Шотландской гвардии.

Летом 1955 года, когда мне было двадцать два года, я впервые встретила Колина Теннанта на вечеринке в «Ритце», которую лорд и леди Нортборн организовали для своей дочери Сары. Я ждала в баре с подругой, а они, должно быть, знали Колина, который был там вместе со своей мачехой Элизабет Гленконнер, которую он обожал: она всегда прекрасно с ним обращалась и была очень добра ко мне. Я ему явно понравилась, потому что он позвонил мне, и мы начали встречаться. Я была рада и взволнована. Мало того, что на меня обратил серьезное внимание мужчина, он был не похож ни на кого, кого из тех, кого я когда-либо встречала.

Колин был высоким и ужасно красивым, и я находила его очень привлекательным. Сын 2-го барона Гленконнера, он вырос между Гленом, их родовым шотландским поместьем в Скоттиш-Бордерс, и Лондоном, где он жил в Адмирал-Хаусе в Хэмпстеде, когда был мальчиком. Он учился в Итоне, где занимался греблей, затем в Нью-колледже в Оксфорде, где стал популярен благодаря завтракам, которые он устраивал в своих комнатах. После Оксфорда он поступил на службу в Ирландскую гвардию, а затем был переведен в Шотландскую гвардию, прежде чем начать работать в С. Tennant & Sons, семейном торговом банке. Его семья была очень богатой, что позволяло Колину быть очень щедрым, и он использовал любой повод, чтобы устроить вечеринку. Он часто развлекал друзей в Gargoyle, частном клубе его дяди Дэвида на Дин-стрит, Сохо, рядом с Mandrake, еще одним популярным местом. Колин был в значительной степени частью круга принцессы Маргарет, почти полностью состоявшего из мужчин, которые часами проводили время в клубах вроде 400.

У него также был еще один круг творческих друзей, включая Люсьена Фрейда и Яна Флеминга. Как оказалось, за несколько лет до того, как я встретила Колина, он жил у Яна в Лондоне. Однажды вечером после ужина Колин и другие гости читали отрывки из книги, которую только что набросал, называя ее бредом с взрывами смеха, не зная о том, какой культовой славы она достигнет. Это был первый роман Флеминга о Джеймсе Бонде, "Казино "Рояль".

Обаяние Колина редко подводило его, хотя был один случай, в клубе 400, когда он сам выкопал себе яму, разговаривая с принцессой Мариной, вдовой герцога Кентского. Колин сказал, что один из способов узнать, настоящий ли сапфир или подделка, - это бросить его в воду, чтобы посмотреть, сохранит ли он свой цвет. Чтобы доказать, что настоящие сапфиры сохранят свой цвет, он предложил принцессе Марине бросить свое огромное кольцо с сапфиром в стакан с водой. Она так и сделала, но, к ужасу Колина, цвет сапфира потускнел. Колин сразу же сказал, что, должно быть, неправильно понял эту теорию. Ей было не смешно.

И вдруг этот харизматичный человек оказался рядом со мной. Все лето он возил меня на своем Thunderbird, в который невозможно было садиться, потому что он был очень низким. И это было совсем не весело, потому что Колин водил ужасно быстро и хаотично. Мы ездили в Брей, Беркшир, чтобы пообедать, а потом долго валялись на лугу. В Лондоне он водил меня на ужины, познакомил меня со своими друзьями, а потом мы возвращались в его квартиру, где занимались петтингом.

У Колина также был очень трудный характер, что я иногда наблюдала, когда мы только начали встречаться. В те моменты он всегда говорил: «О, Энн, когда мы поженимся, мне не будет нужды выходить из себя". Взволнованная тем, что он может сделать мне предложение, и не желая отказываться от его ухаживаний из-за того, что казалось еще одной плохой его чертой, я убедила себя, что он сдержит свое обещание. В конце концов, в нем было так много всего замечательных черт, одна из которых заключалась в том, что он не был похож на довольно чопорных друзей моего отца.

Добрые намерения Колина не мешали ему озвучивать свои жалобы: когда мы впервые пошли на ужин с его отцом, Колин почему-то подумал, что тот не уделил мне достаточно внимания. По дороге домой он устроил целую драму, разглагольствуя о том, как его отец подвел его и не вел себя достаточно хорошо со мной. Что касается меня, его отец был абсолютно любезен, но это, казалось, не имело для него значения.

Моя мать также видела, как Колин выходил из себя. Они были на Багамах в одно и то же время, и она стала свидетельницей невероятного взрыва, когда они оба были на яхте. Она также слышала о некоторых его выходках в Балморале прошлым летом и о том, что при дворе его недолюбливают, называя неуправляемым. Она предупредила меня о его вспыльчивости, но Колин продолжал успокаивать меня теми же обещаниями: когда мы поженимся, все будет в порядке.

В конце лета я привезла его в Холкем, чтобы познакомить с отцом, который пристально и подозрительно посмотрел на него. Вскоре после этого, как бы там ни было, мы обручились. Я отправилась домой, чтобы рассказать своему отцу, который ожидал новостей и очень старательно игнорировал их, а, следовательно, и меня. Мы были в Холкеме, и я ходила за ним по всему дому, через бесконечные комнаты, а он твердил: «Нет, нет, нет, не сейчас, Энн". В конце концов, я загнала его в угол и выпалила новость. Он практически не отреагировал и не поздравил меня. Мало того, что мой отец все еще был зациклен на идее выдать меня замуж за одного из своих друзей, он также считал семью Теннант намного ниже Куков. В то время как наша семья была основана в пятнадцатом веке, построив состояние на юриспруденции, а затем на землевладении, семья Теннант заработала свое, хотя и огромное, состояние благодаря изобретению отбеливателя во время промышленной революции. Для моего отца они были не только торговцами, но еще и нуворишами.

Это был не первый случай, когда молодые Куки привозили своих нареченных в Холкем только для того, чтобы получить негативную реакцию: когда мой дед, будущий 4-й граф Лестер, влюбился в Марион Трефусис, мою бабушку - невероятную красавицу и замечательную, женщину, которую я вспоминаю с любовью, - он повел ее знакомиться со своим дедом, 2-м графом. Притворившись, что он не слышит и не говорит, 2-й граф Лестер взял привычку писать записки в своей постели. Взглянув на Марион, он начал яростно писать и отдал записку моему деду. Там было написано - Уведи ее.

16 декабря 1955 года, когда о нашей помолвке было объявлено в «Таймс», мой отец написал письмо Колину, в котором прямолинейно сообщал, что он должен будет и дальше называть его и мою мать лорд и леди Лестер. Колина это порядком поразило. Мне было стыдно, в особенности потому, что моя мать была бы рада, если бы Колин звал ее Элизабет.

Спустя годы я обнаружила, что до официального объявления принцесса Маргарет писала моей матери по поводу Колина, соглашаясь, что у нее были все причины волноваться, описав его как декадента, после чего заверила, что он проявил хороший вкус, влюбившись в Энн, а это означало, чувствовала она, что ему уже лучше.

Мне никогда не говорили об этом письме, и я наткнулась на него только после смерти матери. Очень показательно то, что принцесса Маргарет описала Колина как декадента, и для нее и моей матери было типично согласиться и принять, а не вмешиваться чрезмерно. Я понимаю, почему мама не показала мне письмо тогда, и сейчас уже невозможно сказать, заставило ли бы это меня подумать дважды или нет.

21 апреля 1956 года мы поженились в церкви св. Витбурги в поместье Холкема. Я снова стояла на мраморной лестнице, как и на танцевальном вечере, но на этот раз в свадебном платье от Нормана Хартнелла с очень красивым бриллиантовым ожерельем Куков вместо платья дебютантки, сделанного из парашюта. И я наслаждалась всем этим.

Множество людей из соседних деревень и окрестностей пришли посмотреть на нас, и в особенности, чтобы хоть мельком увидеть принцессу Маргарет и королеву-мать, которая была в своих мехах, махала рукой и улыбалась. Королевы не было, в тот день она праздновала свой день рождения, мой отец не осознавал это, когда назначал дату. Я была рада, что принцесса Маргарет пришла, хотя после моего танцевального вечера мы виделись лишь изредка. Она много времени проводила в Лондоне, ходила в ночные клубы, а я нет: я жила в Холкеме, занимаясь керамикой.

Именно Колин снова свел нас вместе, и мы заново открыли для себя дружбу, которая продлится всю жизнь. Однако на нашей свадьбе принцесса Маргарет выглядела довольно сердитой. Говорили, что она ненавидит, когда женятся ее друзья, вероятно, потому, что это не только означает, что у нее будет меньше друзей-мужчин, которые будут водить ее в ночные клубы, но и напоминает ей о том, что она все еще не замужем. Она прибыла на нашу свадьбу в темно-синем пальто, синей шляпе и перчатках, и была похожа на немного потрепанную медсестру, не подозревая тогда, что она выйдет замуж за нашего свадебного фотографа Тони Армстронг-Джонса четыре года спустя.

Хотя Тони был выпускником Итона и Кембриджа, мой отец считал фотографов торговцами и довольно грубо называл его «Тони Фотограф» и не пригласил его пообедать вместе с гостями. Пока Тони ел в одиночестве внизу, его будущая невеста была почетной гостьей. Тони сделал замечательные фотографии, поэтому мы и пригласили его - он был лучшим в то время, и люди восторгались им не зря. Но он сразу же невзлюбил Колина, что становилось все более и более очевидным в более поздние годы. Случайно к моему отцу подошел Сесил Битон, который хотел стать официальным фотографом, но когда мой отец сказал, что уже нанял Тони, Сесил был разочарован. Мой отец решил пригласить Сесила в качестве гостя, и он сделал несколько замечательных фотографий, а затем отправил счет моему отцу, который не очень хорошо это воспринял.

Большинство невест в мои времена было девственницами. И за исключением разбитого сердца, что было заслугой Джонни Олторпа, я была совершенно неопытна в любовных делах. Моя мать рассказывала мне о сексе. Мне было одиннадцать, и я должна была отправиться в школу-интернат. У меня еще не начались месячные, так что моя мама рассказала и об этом. Она начала говорить о Печеньке, нашей собаке: «Помнишь, мы запираем Печеньку, когда у нее из попы течет кровь? Что ж, это скоро произойдет и с тобой». А потом она добавила: «Позже, когда ты вырастешь и выйдешь замуж, помнишь, как папин лабрадор забрался на Печеньку? Ну, вот это происходит, когда ты выходишь замуж и занимаешься сексом, за исключением того, что вы, вероятно, будете делать это лежа в постели». И больше она мне ничего не говорила.

Когда день сменился вечером, я поднялась в спальню матери, чтобы сменить свадебное платье на синее шелковое пальто, шляпу и перчатки. Именно в этот момент меня охватила волна ужаса, и я поняла, что собираюсь оставить не только дом, но и свою жизнь, какой я ее знала, поэтому моя мать не удивилась, когда я расплакалась. «Я предполагала, что это может случиться», - сказала она. Это начало совершенно новой жизни. Она сказала мне, что понимает ту тяжесть, которую я ощущаю, и что она сама прошла через это, когда ей было всего девятнадцать, то есть намного моложе моих двадцати трех лет. Когда я, в конце концов, снова появилась, Колин заметил мои красные глаза, и я думаю, это его обеспокоило, потому что поездка от Холкема до маленького аэродрома была напряженной.

С аэродрома небольшой частный самолет доставил нас в Кройдон для паспортного контроля, а затем мы отправились в Париж, первую остановку того, что должно было стать полугодовым медовым месяцем. К тому времени, когда мы добрались до отеля Lotti, прямо рядом с Триумфальной аркой, была середина ночи, и я была измотана и готова немедленно лечь спать. Но не Колин. Увидев, что в нашей комнате две односпальные кровати, он пришел в ярость. Он пошел к стойке регистрации, где маленький ночной портье был шокирован, когда этот импозантный англичанин взмахнул руками и начал говорить на повышенных тонах, не заботясь о том, что он будит всех гостей. Носильщик вскоре понял, что единственная возможность его успокоить - это ему и Колину взять и перетащить двойной матрас из подвала вверх на четыре или пять лестничных пролетов. Колин кричал всю дорогу, а другие гости отеля вышли в коридор, чтобы посмотреть, из-за чего весь шум.

Наконец, на две односпальные кровати упал грязный, провисший двойной матрас. И под всем этим где-то лежал измученный француз. И вот я молча ждала, сжимая обеими руками шелковую сумочку, гадая, что будет дальше. К моему удивлению, Колин залез на кровать и через несколько минут захрапел. Я лежала в недоумении. Колин уже нарушил свое обещание - всего через несколько часов после того, как мы покинули церковь. Я был свидетелем его первой вспышки в нашей семейной жизни.

Хотя брачной ночи ночью не случилось, она случилась утром, и наша первая попытка заняться сексом была не такой приятной, как я надеялась. Это было неуклюже, болезненно, и уж точно не та ночь страсти, на которую я надеялась. Колин был явно недоволен, и я почувствовала себя ужасно неловко. Я знала, что он был очень распутным, часто навещал миссис Фезерстонхо, которая содержала один из самых роскошных борделей в Лондоне, где дамы довольно часто были женами викариев, которые работали неполную смену за небольшие деньги, возвращаясь к своей цивилизованной жизни в деревне вечером.

Я полагаю, он никогда раньше не был с девственницей, но вместо того, чтобы учить меня, он критиковал, а вместо того, чтобы облегчить для меня физическую сторону брака, составил альтернативный план. «У меня для тебя сегодня вечером сюрприз», - сказал он после немного гнетущего дня в Лувре. Представив, что он повезет меня в «Ritz», или, может быть, в «Palace» или «Le Grand Vefour», я надела свое лучшее платье и была полна радостного возбуждения, но когда мы проехали через центр Парижа и выехали на другую сторону, я начала нервничать. Накануне я была в свадебном платье, давая брачные обеты перед королевой-матерью, принцессой Маргарет и сотнями других людей, а теперь я ехала в машине по бедным окраинам Парижа, все дальше и дальше от того, на что я надеялась и чего ждала. Еще больше смущало то, что на протяжении всей поездки Колин отказывался мне что-либо рассказывать. "Это сюрприз", - единственное, что он сказал.

Место назначения оказалось ужасающе грязным, ветхим отелем со странным запахом. Поднявшись по лестнице, мы вошли в комнату и сели в пару красных бархатных кресел с подголовником. Затем мне был преподнесен сюрприз Колина: двое незнакомцев, обнаженных, занимающихся сексом перед нами.

Сплетенные бледные тела французской пары, издававшие чавкающие звуки, были самой непривлекательной вещью, какую только можно себе представить. Мне это показалось совершенно отвратительным. Время от времени они спрашивали нас, не хотим ли мы присоединиться. А я поймала себя на том, что вежливо отвечаю: «Это очень мило с вашей стороны, но нет, спасибо». Они продолжали, не обращая внимания на нас, а когда закончили, встали и вышли из комнаты. Мы с Колином продолжали сидеть в креслах. Мы не обменялись ни единым словом. Я подумала: и этот медовый месяц продлится полгода. Шесть месяцев. Как я справлюсь?

После Парижа мы отправились на «Куин Мэри» в Нью-Йорк. В первую ночь на борту Колин снова вышел из себя, орал и кричал, потом я к этому привыкну, но в то время это все еще было для меня огромным шоком. На этот раз это было по моей вине. Мой отец, сторонник свежего воздуха, всегда настаивал, чтобы я спала с открытыми окнами, поэтому, как только мы вошли в нашу каюту, я открыла маленький круглый иллюминатор. Позже той ночью, когда мы вышли в открытое море, на судно обрушилась огромная волна. Вода проникла через иллюминатор и полностью промочила нас и каюту. Колин был в ярости, обвинив меня в том, что я сделала это нарочно. Потом он простудился, а это означало, что он не позволял мне забыть о той волне, пока ему не стало лучше. Поскольку Колин был прикован к постели, я проводила дни без него, что к тому времени стало большим облегчением, и изучала то, что могли предложить кинотеатр, магазины и места, где можно поесть. Я также могла получать удовольствие, просто сидя и наблюдая за людьми, как жиголо ухаживали за множеством очень старых дам, увешанных драгоценностями.

К тому времени, как мы добрались до Нью-Йорка, Колин выздоровел, и мы отправились прямо на Кубу, где царил политический кризис. Популярность Фиделя Кастро росла, но в то время президент Батиста оставался у власти. Несмотря на то, что отель, в котором мы остановились, был не достроен, а остров кишел комарами, медовый месяц к тому времени стал налаживаться. Больше не было неприятных сюрпризов, и мы с Колином прекрасно ладили. Он вроде бы немного успокоился, но все изменилось, когда он повел меня на петушиный бой.

В тот раз один из петухов вместо того, чтобы напасть на другого, взлетел и устремился ко мне. Я была единственным светловолосым человеком в комнате, и я думаю, он, должно быть, принял мои светлые волосы за солому, потому что, прежде чем я это осознала, у меня на голове сидел петух, шпоры которого впивались мне в скальп, и кровь стекала вниз по моему лицу. Колин пришел в ярость и начал кричать на меня, что я испортила петушиный бой и испортила все сделанные ставки. Вскоре вся толпа кричала на меня, и я чувствовала себя такой же сбитой с толку, как петух, который продолжал цепляться за мою голову.

Я была в шоке, и между нами все было натянутым, медовый месяц продолжал создавать неприятные ситуации. Во время очень долгого путешествия на поезде в Йеллоустон, штат Вайоминг, Колин снова вышел из себя, на этот раз из-за карточной игры. Это не был один из тех великолепных поездов, как Восточный экспресс, поэтому в нем особо нечего было делать. Мы проводили большую часть времени в нашем купе, где было тесно даже когда Колин сидел на стуле, а я на полке, которую можно было поднять к стене с помощью рычага, чтобы освободить больше места. Нам обоим нравилось играть в карты, но всегда была одна большая проблема: Колин не любил проигрывать. В этот раз мне шли хорошие карты, все лучше, чем у него. Я очень хотела, чтобы пошли плохие, но этого не произошло. Я выигрывала и чувствовала, как изменилось настроение Колина. Внезапно он взорвался, вскочил в ярости и специально дернул рычаг. Кровать, на которой я сидела, закрылась как ловушка, меня придавило, руки и ноги торчали, голова упиралась в стену. К счастью, и к этому времени уже удивительно после того, как он многократно меня шокировал, Колин понял, что мне больно. Он извинялся, даже немного сочувствовал и бросился за помощью.

К счастью, Йеллоустон ознаменовал конец нашего медового месяца и конец моего боевого крещения. Его пришлось прервать, когда меня стало тошнить из-за беременности. Это стало в некотором роде облегчением. По моему мнению, медовый месяц длился довольно долго, и я была очень рада вернуться домой. Когда мы уезжали из Йеллоустоуна, я испытала тревожное чувство, что теперь моя семейная жизнь почти наверняка будет изобиловать неудобными ситуациями.

Все началось в Париже, месте, где я никогда с тех пор не могла расслабиться. В следующий раз, когда мы с Колином поехали туда, он повел меня на представление, где мужчина занимался любовью с ослом.
Tags: Британские аристократы, Историческое, Книги, Королевская семья Британии
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 61 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →